«Все это, — сказал Пако, — у меня есть».
«¿А тысчонка на вступительный взнос найдется?»
«Si», — твердо сказал Пако.
«В таком случае, милости просим. ¡Друзья! — обратился председатель к присутствующим. — Хотя сейчас и неофициальная часть, наша организация, похоже, пополняется еще одним членом. Предлагаю выпить в его честь».
«И в честь его очаровательной спутницы», — добавили сразу несколько человек из толпы.
В воздухе поплыл нежный звон хрустальных фужеров.
Я с волнением наблюдала это необычное действо. Я представила себе огромный воздушный шар, а в его корзине — моего друга Пако. ¿Справится ли он? Во всяком случае, там уж не будет столь нелюбимых им узких переулочков. Я представила, как шар уплывает вдаль, вдаль, и Пако машет мне рукой… и вот уж он пропадает из виду.
Я тихонько заплакала.
«Tranquilo, chica, — сказал мой спутник и сжал мое плечо своей крепкой рукой. — Ты думаешь, я забуду тебя? Нет; я тебя никогда не забуду».
«А вдруг ты разобьешься?» — спросила я.
«Я буду молиться», — серьезно сказал Пако, и я опять увидела на его лице то самое выражение целеустремленности, с каким он заходил на раут.
Бог располагает, философски подумала я.
* * *
— Да, — сказала Вероника, поняв, что рассказ подошел к концу, — действительно красиво и романтично. Вот что такое красивый сюжет! Ведь история эта нисколько не веселей, чем та, предшествующая… но от той на душе было как-то муторно, а от этой такая приятная, элегическая печаль.
Ана пожала плечами и сделала струю воды слегка горячей.
— Единственное, что я так и не поняла, в каком городе происходили события, — сказала Вероника, — начиная с концерта. Ведь ты работала в Барселоне?
— А что, — нахмурилась Ана, — Барселона для Пако (де Лусия) недостаточно хороша?
— Но мне кажется, что Альгамбра в Гранаде, — нерешительно заметила Вероника. — Я запомнила это с той поры, как ты в первый раз показывала мне свои испанские фотографии.
— А я сказала «Альгамбра»? — удивилась Ана.
— Ну да.
— Это оговорка, — улыбнулась Ана. — Я наверняка имела в виду дворец Монклоа.
Вероника вздохнула.
— Ах, как это звучит — Монклоа! Как сказка… все равно что Сан-Суси… или Савой… Скажи, а Пако (тот, что не де Лусия) действительно сделался воздухоплавателем?
— Не знаю, — сказала Ана, — через месяц у него возникли семейные дела в другом городе, и он надолго уехал; а потом пришла пора возвращаться и мне… то есть я просто не дождалась его в Барселоне. — Она вздохнула легко, на фоне шелеста душа неслышно, и потянулась рукой к стеклу. — Послушай, мы не растворимся? Не пора ли…
Сдвинув створку, она осеклась на полуфразе. Тело ее пружинисто напряглось, и тотчас само собой напряглось сплетенное с ним тело Вероники. Вероника медленно повернула голову в сторону сдвинутой створки.
Они сидели и смотрели, обнявшись еще тесней, чем когда-либо. И замерли, подрагивая еле заметно, как натянутый лук. А навстречу нацеленным остриям их трепетных взглядов со стороны внешнего мира стремился еще один взгляд — серьезный взгляд потемневших глаз, внимательный, сдержанный, сосредоточенно-строгий взгляд, в котором не было видно ни страха, ни мысли, ни превосходства, ни стыда, ни совести, ни вожделения, ни насмешки.
Конец первой книгиКнига 2-я. Ц А Р Е В Н А
Часть 1. Отец
Для нее Он был всем, началом и концом Вселенной. Он был ее первым значительным воспоминанием — Царь, которого она, играя, пыталась охватить своей детской ручонкой. К которому прижималась, которого гладила, до которого пыталась дотянуться в тот сладкий час, когда Он целовал губами и щекотал языком ее крохотную нагую Царевну.
Были, правда, еще и другие какие-то ранние воспоминания — мутные, бесформенные, страшные… Крик откуда-то сбоку — сдавленный, безобразный крик… падающая лампа… возня в сенях… Длинный ларь на столе, много людей… загадочные узкие лица… Заметила ли она вообще, что в доме кого-то не стало?
Ближе к концу тысячелетия она догадалась, что же все-таки произошло в ту ночь. Ну и что? Она равнодушно отбросила эту незначительную, случайную мысль; она была равнодушна ко всему на свете, кроме Царя.
Царя и Отца Вседержителя.
А зачем ей нужно было что-то еще?
Зачем, если с Ним ей так хорошо, как нигде и ни с кем не будет? Любая разлука была для нее наказанием. Она не любила день, потому что днем Он уходил — в магазин, на работу, по иным надобностям, и не так уж часто ей удавалось убедить Его взять ее с собою. Зато ночь была ее временем; ночью можно было быть с Ним постоянно, счастливо засыпать рядышком с благословенным Царем, и даже на двор по ночам Он не шел — для того в доме существовало отдельное цинковое ведерко. Сколько раз, проснувшись от движения рядом, она соскакивала вслед за Ним с кровати и с замирающим от восторга сердцем следила, как рождается плоская, тонкая струйка, как продольно вращается, изгибается книзу и брызжет крошечными капельками, сверкающими при ночнике, а потом гулко ударяется о дно ведра и разлетается там крупными темными брызгами.
Она протягивала руку и, сложив из пальцев колечко, со смехом ловила в него струю. Она ловко вела колечко вслед за опадающей струей, и все равно несколько последних капель падало на руку. Конечно, она сама так подстраивала — просто хотела, чтобы они упали. А потом осушала Царя волосами, губами, щекой.
Однажды ночью, когда она была еще маленькой, Царь изменился. Она проснулась сразу, как только это началось. Он постепенно твердел и увеличивался в размерах. Она обняла его ладонью — Он был горяч; Он рос и твердел прямо под ее пальцами. Она в ужасе откинула одеяло и зажгла ночничок. Горе, горе! Вид Царя был ужасен. Он стал огромным и потемнел. Он заболел страшной опухолью! Он может лопнуть… может отпасть… Что же делать? Отец бормотал во сне, Его дыхание стало прерывистым. Она заплакала. Она не решалась Его разбудить. Внезапно Царь вздрогнул и исторг из Себя недлинную белую змейку. И еще раз. И еще. С каждым разом змейки были короче, пока не стали просто каплями — это была странная белая жидкость, которую ей трудно было разглядеть из-за душивших ее рыданий. Эта жидкость была внутри Царя, подумалось ей; она вытекла, и Царь, верно, сейчас умрет. Значит, и ей жить не надо.
Отец перестал бормотать и лег на бок, Его дыхание сделалось ровным. Она вытерла слезы и стала ждать, надеясь, что Он проснется и, может быть, поможет Царю. Она знала, что Он сердится, когда она его будит. Она прикрыла Его ноги и, сидя рядом с Ним на постели, долго, долго ждала.
