Другие дети в пору ее успехов уже начинали относиться к ней неодобрительно, считать ее зубрилкой, вдобавок девчонкой скрытной и заносчивой. Ей было безразлично отношение этих детей. Но Отец велел быть как все, не выделяться, не возбуждать к себе плохого или слишком хорошего чувства; спустившись по успеваемости до уровня других учеников, она стала больше разговаривать с ними, расположила к себе и добилась умеренного уважения, при том, что они стали считать ее не скрытной, а просто скучной.
Это было именно то, что ей требовалось. Она добилась безупречно серой позиции, наилучшей для того, чтобы вести двойную жизнь. Если бы не началась перестройка, она при желании многого могла бы достичь в качестве комсомольской, а затем и партийной работницы. Другое дело, что она вряд ли проявила бы такое желание, потому что любая общественная деятельность отдаляла бы ее от Царя, средоточия всех ее чувств, стремлений и помыслов.
У нее возникла привычка откладывать важные разговоры до времени ласк. Важные разговоры случались не часто, и Отец разрешил. После разговоров ласки были особенно приятны.
— Батюшка, — сказала она как-то раз, — ребята в школе — матерщинники. Хорошо ли ругаться матом?
— А как ты сама думаешь? — спросил Отец.
— Наверное, плохо.
— Конечно, дочка; они оттого так делают, что нет у них Царя ни в голове, ни в душе, ни вообще в жизни. Что с них взять? Пожалеть разве. Однако одно слово стоит особняком, и в Царстве нашем употреблять его должно. Слово это — пизда; они так называют это чудо, — Он мягко провел по Царевне рукой, — потому что ни о какой Царевне вообще не ведают. Слово это равносильно змею у мужчины. Когда тебя охватит вожделение (а что это такое, ты узнаешь со временем), тогда Царевна от тебя отступит, и останется — просто пизда.
— Пизда, — с удовольствием повторила она, довольная, что получила право употреблять взрослое слово. — Но ведь змея от Царя отличить легко, Батюшка. А чем пизда отличается от Царевны, каким признаком?
— Отличишь. Влага появится. Запах особый…
Она брезгливо сморщила нос.
— Не хочу.
— Не волнуйся, милая, это бывает ненадолго.
Она немного подумала, принимая Его ласки.
— Батюшка, а других матерных слов не нужно говорить?
— Нет, родная; да и это тоже не говори на людях, даже если вокруг все подряд будут ругаться через раз. Не роняй себя.
— Они говорят не Царь, а…
— Знаю, милая. Что ж, так они ценят своих Царей.
В другой раз она сказала:
— Батюшка, я знаю, отчего дети родятся: от семени, которое истекает из змея.
Он покачал головой.
— Здесь не совсем ты права, дочь; здесь целая наука, и пора тебе понять. Одно дело семя, истекающее наружу, в свет, как у Меня, ты знаешь, бывает по ночам; оно и впрямь исходит от змея. Другое же дело, когда семя истекает вовнутрь женского тела. Это разные вещи. Есть одна, крайняя ипостась у змея — зверь; то змей, вожделенно стремящийся к пизде и любострастно овладевающий ею. Да, бывает, что от этого родятся дети; но знай, что в тот момент, когда происходит зачатие, пизда прекращает быть таковой — становится опять Царицей.
Она опять думала, осмысливала новое знание.
— А наш Царь, Батюшка, когда зачинал меня, тоже был зверем?
— Хороший вопрос, — похвалил Он, — знай же, что никогда наш Царь не был зверем, и гордись, что зачинал тебя Царь.
Она удивилась:
— Как это?
— Тайна сия велика есть, — улыбнулся Отец, — невнимательно слушаешь: зверь, сказал Я тебе, это змей, вожделенно стремящийся к пизде и овладевающий ею любострастно. Целью такого соития может быть как низкое удовольствие (что чаще у людей и бывает), так и зачатие, без коего вымер бы человеческий род. Но если цель мужа и жены — одно лишь зачатие, то ни вожделения змея, ни любострастия зверя для такого дела не требуется. Люди устроены так, что Царь с Царицею не могут соединиться, пока Он не предстанет змеем, а Она — пиздой; однако, как Я сказал тебе, пизда оплодотворяемая есть Царица, а змей, входящий в нее невожделенно, то есть ради зачатия, есть отнюдь не зверь, а Царь великий и благословенный. Таким-то Царем ты и была зачата, дочка, потому-то мы оба с тобой и особенные. Ты поняла?
Огромным новым миром веяло от Его слов. Она замерла от восторга, и ей вдруг почудилось, что Царевна, уже окруженная вьющимся нежным пушком, слегка увлажнилась.
— Поняла, Батюшка, — пролепетала она. — Батюшка… а если моя Царевна побудет пиздой… совсем ненадолго… Ты не будешь ругать меня? — И, предчувствуя благоприятный ответ, еле слышно прошептала: — А Ты будешь ее ласкать, Батюшка?
* * *
Однажды настал момент, который не мог не настать: змей явился в течение сладкого часа. Она озадаченно смотрела на него, не зная, как поступить. Продолжать ласку? — то есть, поощрять низкую страсть? Этого она не могла. Прерывать сладкий час? Она не хотела.
Змей уже не пугал ее. Она привыкла просыпаться, когда рядом с ней возникало это большое и темное, испускало невостребованное семя — она узнала, что это зовется оргазм — и вновь уходило в свои неизведанные края. Иногда она даже не просыпалась от этого. Но наутро в таких случаях ей бывало стыдно, потому что у нее возникла новая обязанность и потребность — обтирание. Это нужно было делать сразу после оргазма, прежде, чем семя начнет высыхать. Вначале она промокала его мохнатым полотенчиком, которое впитывало почти все, а затем тряпочкой, смоченной в теплой воде, стирала оставшуюся пленку, тонкую до незаметности, но способную при высыхании клейко и неприятно стянуть Его кожу. Важно было также не оставить семени в волосах — иначе наутро, чтобы разделить склеенные волосы, ей приходилось тянуть за них, причиняя Отцу неудобство и боль. Наконец, завершив обтирание, она брала тюбик питательного крема, выдавливала себе на ладошку его толстый душистый лепок, похожий на удаленное семя, и с удовольствием втирала в обихоженные ею покровы. Особенное внимание она уделяла Царю возрожденному, обтирая и снабжая кремом каждую Его нежную складочку, покрывая Его быстрыми маленькими поцелуями и испытывая от всего этого тихий кроткий восторг.
Бывали разные случаи. Время от времени змей застигал ее врасплох и исторгал семя, почти не изменив внешнего облика Царя — в таких случаях она просыпалась редко, но стыдно за это не было: откуда же она могла знать? на то он и змей, чтоб лукаво обманывать… Удавалось, однако, и ей насмеяться над хитрым пришельцем, предугадав полет белых змеек да и выловив их в подставленную ладонь. А еще оказалось, что змей бывает и слаб, не всегда достигает желаемого; частенько, потомившись в святом теле попусту, он с позором бежал от Царя, триумфально обретающего законное место.
