Лорд Калтер изобразил изумление:
— Я полагаю, что услышал самый красноречивый протест против законного правосудия. Я же сказал тебе: я сам не притронусь к тебе и пальцем.
С легкой улыбкой Ричард заметил, что Лаймонд вновь ослабел: сила воли отступила перед недугом. Глаза в изнеможении закрылись. Ричард бросил камешек в воду.
Лаймонд с трудом разлепил тяжелые веки.
С наигранной любезностью Ричард осведомился:
— Хочешь рыбки?
Дух Лаймонда, однако, не был сломлен. Прошло два дня. Ричард, не спускавший с брата глаз и неустанно насмехавшийся над ним, почувствовал, что собственные его нервы сдают и с каждым словом Лаймонд обретает былую силу.
Это была трагическая и изматывающая борьба, в которой два отточенных интеллекта противостояли друг другу, но удары задевали не столько разум, сколько израненные души.
Временами страстное желание убить настолько овладевало Ричардом, что ему приходилось спасаться бегством от назойливого голоса брата, дабы не запятнать руки кровью. Он великолепно знал, что Лаймонд не случайно пытается вывести его из себя, и догадывался о причинах. Само отчаянное неистовство этих атак было единственным, что вселяло в Ричарда уверенность.
На шестой день он потерял бдительность.
Всю неделю стояла хорошая погода. Ручеек обмелел, и показались камни, по которым разгуливали трясогузки. В траве копошились неоперившиеся птенцы, буйно цвели травы.
В субботу с утра в небе появились облачка, чуть-чуть посвежело. Ближе к вечеру Ричард обнаружил в силках кролика и как раз разделывал тушку, когда отчетливо услышал вдали топот копыт. Он не приближался и казался безопасным, но все же Ричард проскользнул к пасшейся неподалеку кобыле и заткнул ей ладонью ноздри. Та недовольно дернулась, прянула ушами, насторожилась, но стояла тихо, пока звук не замер. Ричард похлопал Бриони по спине, проверил, хорошо ли она привязана, и отправился в обратный путь.
Лаймонд не валялся на попоне, где брат его оставил, а удобно устроился на валуне на полпути от своего ложа до импровизированной кухни Ричарда. На ярком свету отчетливо виднелись спутанные светлые волосы, следы, оставленные болезнью на лице, нездоровый блеск в усталых глазах. Он выглядел измученным и напряженным, как натянутая струна.
Ричард с любопытством посмотрел на брата, затем бросил взгляд на камень, где разделывал кролика. Нож исчез.
Лорд Калтер не стал дознаваться, куда тот пропал. Вместо этого, усевшись по соседству, заметил:
— Прекрасная погода для прогулки. Что, блохи заели?
— Нет, просто мне надоело спать целыми днями. Я ведь не грудное дитя.
— Приятно слышать. Редкая живость твоего ума сослужила тебе дурную службу, братец, так ведь? Будь ты поглупей, тебе хватило бы упоительной смеси спиртного, опиума и развратных бабенок…
— Тебе хочется развить эту тему? Не думаю, что меня бросит в дрожь от твоих нотаций, впрочем, как и от их отсутствия.
— Любопытно было бы знать, — беспечно продолжал Ричард, — от недостатка чего именно ты страдаешь больше всего. У тебя нет денег — а ты всегда их любил. Ты потерял и иллюзию власти. Муравей, правящий тлями. Какая величественная, возбуждающая картина: мужланы, пропащий сброд повинуются мановению твоей руки. Как легко, как приятно добиться абсолютной власти над ними, играть в эдакого Робин Гуда наоборот и пьянеть от мысли, что бросаешь вызов целым народам… О, тебе удалось привлечь внимание…
У Лаймонда, изнывающего от боли, не было сил доковылять обратно до постели. Мысли его путались. Чувствуя, что Ричард перешел в последнюю безжалостную атаку, он, задыхаясь, прошептал:
— Нет, братец, я не стану плясать под твою дудку.
Ричард тем не менее продолжал мягким голосом:
— А любовь незрелых мальчишек — этого тебе, конечно, тоже недостает. Тебе нужен кто-то, с кем можно позабавиться довольно-таки элегантным образом, забивая бедняге голову извращенной, туманной, но чрезвычайно обаятельной для молодого ума чепухой, привораживая его и сбивая с толку дикой, восхитительной изменчивостью твоей натуры. Да, ты, наверное, скучаешь по Уиллу Скотту. И по твоим женщинам.
— Может быть, мы оставим в покое женщин, — отозвался Лаймонд, не опуская глаз.
— Кристиан Стюарт, например?
— Может быть, мы оставим в покое Кристин Стюарт и все, что с ней связано? — Он произнес это так тихо, что Ричард с трудом расслышал.
— Тебе бы хотелось, чтобы она была сейчас с нами? Добрая девушка, Кристиан: она бы охотно пришла. Она принялась бы тебе помогать, не задавая лишних вопросов. Она привыкла к этому, такая преданная, такая доверчивая — хотя кому, Господи помилуй, мы можем доверять в этом мире?
Ричард неотрывно смотрел на Лаймонда. Взгляд его был неумолимым, безжалостным, уничтожающим, острым, как скальпель. Лицо брата изменилось, произошел какой-то надлом: первая победа.
Ричард возликовал, душа его пела: «Боже мой, Боже мой, неужели началось?»
— Да. — Он встал и прошелся. — Приятно, когда тобой восхищаются. Помнишь парня, который завещал тебе все свое золото, — Терки как там его? Он тоже пытался помочь тебе и погиб, бедняга. Обвиняя во всем Уилла Скотта, как мне сказали. Тебе бы не помешала его поддержка сейчас? Боюсь, тебе никогда не придется побывать в его домике в Аппине…
Сила обвинений была подобна урагану, сметающему все на своем пути.
Лаймонд вскрикнул:
— Остановись, Ричард! — И, шатаясь от слабости, как тростинка на ветру, заставил себя подняться.
Калтер наслаждался невиданным зрелищем: беспомощный Лаймонд вслепую шарил руками позади себя в поисках опоры. Ричард увидел, как все наносное, тщательно выпестованное, исчезает, уступая место первобытной боли. Тогда он заговорил снова, приблизившись вплотную, — массивная, словно вырубленная из камня фигура грозного судии:
— А наша сестра Элоис, если бы ты не убил ее, утешила бы тебя?
Лаймонд не произнес ни звука.
— Единственная дочь, самая красивая из всех. Самая живая, самая ласковая, самая умная. Теперь она нашла бы свою любовь, родила бы детей. Однажды, поздней ночью, когда ты был далеко, она призналась мне…
— Нет, — застонал Лаймонд. — Будь ты проклят, нет!
— Нет? Ты хотел, чтобы она сгорела заживо, и она сгорела, — продолжил Ричард с ужасающим спокойствием. — Почему же ты съежился от страха?
Самозащита Лаймонда рухнула, и глазам Ричарда представилось то лицо, которое он мечтал увидеть. Никогда больше ему не придется гадать, что скрывается за этой улыбкой, за этой отточенной, злой насмешкой. Страдание, как бы написанное на обнаженном, лишенном прикрас лице Лаймонда, так поразило воображение Ричарда, что он потерял дар речи.
