Верхушки деревьев затрепетали на ветру. Ветка старого ясеня заскрипела и обломилась, упав рядом с Бриони, которая отпрянула и задрожала, несмотря на успокаивающее поглаживание Ричарда.
Поток чувств, которым он так долго не давал хода, вдруг прорвал все препоны и затопил душу Ричарда. Он успокоил лошадь и уступил наконец тайному импульсу, корни которого уходят в страх человека перед непоправимым, потребность в тепле и участии, детское, красочное восприятие мира. Все доводы рассудка оказались беспомощными перед силой порыва.
Здравый смысл, жажда мести, самодовольство победителя отступили, и Ричард Кроуфорд бросился напролом в темноту сквозь заросли мирта и боярышника, не обращая внимания на валежник, разбросанные по берегу валуны, упавшие деревья и густой подлесок. Он шел за братом.
Инстинкт, руководивший им во время последнего путешествия, привел Лаймонда в чащу, заросшую густым подлеском и диким кустарником.
Цепляясь за деревья и кусты, он ушел дальше, чем можно было предполагать, учитывая его состояние. Ричард вместо факела зажег ветвь от костра, не обращая внимания на то, что его могут заметить, и все-таки после двух неудачных попыток нашел его лежащим в яме под невысокой ивой.
Зрелище нельзя было назвать героическим. Папоротник распростер над ним свои листья и почти скрывал от посторонних глаз, картину довершали заросли дрока и репейника. Под порывами ветра волны пробегали по высокой траве. Сам Лаймонд лежал в пропитанных кровью лохмотьях, грязный, без сознания, казалось, оторванный от всего мира.
Ричард потушил факел, бережно поднял это всеми брошенное существо и на руках отнес его в лагерь.
Как и прежде, он сделал все возможное, чтобы вернуть Лаймонда к жизни, но на этот раз ухаживал за ним бережно, как мать. К утру слабый нитевидный пульс был ему наградой. После полудня он смог себе позволить небольшой отдых. Ричард, расправив усталые плечи, уселся рядом с братом, не спуская с него глаз.
Удивительное лицо. Как море, оно обещало множество чудес и открытий: его можно было возненавидеть за совершенство черт, но навсегда остаться плененным его тайной. Ричард ждал, как настоящего откровения, момента, когда Лаймонд откроет глаза и вернется к жизни.
Он был рядом, когда тот очнулся, но брат не выказал ни удивления, ни облегчения: только ужас застыл в его глазах, осунувшееся лицо его исказилось, стало непроницаемым. Ричард радостно вскрикнул и протянул руку, но Лаймонд содрогнулся, как от удара.
Это продолжалось весь день. Он неподвижно лежал, широко раскрыв потускневшие глаза, не выказывая ни любопытства, ни чувств, ни желаний. Единственной реакцией был страх при появлении Ричарда.
К ночи Ричард понял: все, что осталось в душе Лаймонда, это непреходящий ужас, страх затравленного зверя. Ричард взял на себя роль карающего божества и получил по заслугам. Лаймонд был не готов к взрыву нежности и трогательной заботы, и менее всего со стороны Ричарда.
Лорд Калтер был сильный, честный и упрямый человек. Он сделал свой выбор и теперь старался, уцепившись за тонкую нить, связывающую раненого с жизнью, свить из нее канат и вытащить его из темноты небытия.
Он разговаривал с Лаймондом. Пока брат лежал и в его неподвижных глазах отражалось небо, Ричард сновал над ним, рубя хворост, готовя еду, убирая и ухаживая. Двигаясь и работая, Ричард безостановочно говорил, вспоминал Мидкалтер их детства, школьные уроки, игры, детские книжки, победы в состязаниях, поездки в Эдинбург, Линлитгоу и Стерлинг, свою юность в Париже, их поместье и его обитателей, нянь, учителей, слуг и родственников, которых они оба знали.
У него сложилось впечатление, что с тем же успехом он мог разговаривать с поленом: все его попытки не приносили ни малейшего отклика. Лаймонд молча отвергал его заботы, отстранялся от него, но Ричард был настойчив. В ненависти Лаймонда чувствовалась жизнь, стыд и униженность тоже были проявлениями жизни.
А Ричард Кроуфорд был очень упрямым человеком.
Он пошел спать в этот вечер, охрипнув от разговоров, но решив не сдаваться, но то же самое повторилось и на следующий день. Ричарда встретили те же неподвижные глаза, исполненные ужаса, отвергающие его слова. Ничто не менялось и в дальнейшем, временами ему уже хотелось все бросить.
Он не умел вести долгие беседы, его душа сопротивлялась откровенности, поток тем иссякал. Ричард запретил себе касаться недавних событий: взрослой жизни Фрэнсиса, политики и войн. Таким образом, ему оставалось довольствоваться только полузабытыми, невинными воспоминаниями детства и юности. Он копался в этих запечатанных тайниках памяти, извлекая дни и недели, давно забытые и канувшие в небытие.
Он совершенно случайно упомянул отца. Несколько лет прошло со дня смерти второго барона Калтера, и с тех пор Ричард почти не вспоминал о нем. И теперь страшно удивился, задумавшись о роли, которую отец сыграл в их детстве.
— Вряд ли можно предположить, — размышлял вслух Ричард, — что он вообще интересовался семьей и детьми. Но он хотел, чтобы мы служили живым подтверждением его физического совершенства — в охоте, езде верхом, стрельбе, фехтовании, плавании и всем остальном. Боже мой, мне приходилось не раз преувеличивать мои достижения, как рыбаку из знаменитой басни — улов. В этом, — Ричард умолк, рассеянно обхватив колени руками, но внезапно ему в голову пришла новая мысль, — тоже было мало хорошего. Круг его интересов был весьма узок, и он нетерпимо относился к чужим увлечениям. Помню, мать как-то получила ящик новых книг от издателя, а он их сжег.
Нет. Этот инцидент лучше было не вспоминать. Он явственно услышал, как брат и отец кричат друг на друга или скорее отец кричит на брата, а тот огрызается, как всегда, звонким и мелодичным голосом — таким же точно, вдруг пришло ему в голову, каким Лаймонд издевался над ним в темном лесу близ Аннана.
Потревоженная память услужливо подсовывала другие картины. Прирожденному атлету, легко побеждавшему в любом виде спорта, Ричарду льстило восхищение отца. Только в юности он заподозрил, что брат вовсе не был таким уж неженкой, каким его считал отец: Фрэнсис учился со страстью, что верно, то верно, но вдобавок обладал ловкостью акробата. Он был красноречив, обаятелен, погружен в музыку, книги, а Сибилла поощряла его. Почему?
Ответ лежал на поверхности. Плоть от плоти грубияна-отца, Ричард словно был предназначен для такой же роли: некая геральдическая фигура, выставляемая напоказ, благосклонно принимающая покорность и подобострастие подданных. А Фрэнсис пользовался всеми благами, но в то же время был совсем другим, жил в другом, более широком мире.
