Ответ лежал на поверхности. Плоть от плоти грубияна-отца, Ричард словно был предназначен для такой же роли: некая геральдическая фигура, выставляемая напоказ, благосклонно принимающая покорность и подобострастие подданных. А Фрэнсис пользовался всеми благами, но в то же время был совсем другим, жил в другом, более широком мире.
Для Ричарда это было откровением, ибо прежде он никогда не задумывался над такими вопросами. Ему никогда не приходило на ум, что его рано развившийся брат мог смотреть на отца другими глазами и преднамеренно, со злорадным удовольствием, отстраняться от всего, чем мог заслужить отцовское одобрение. Сибилла, блистательная слава их деда — вот что помогало ему, ничего не опасаясь, следовать собственным путем, оставив Ричарду его немудреные заботы.
Так ли это было на самом деле?
Он испытующе разглядывал нервное, подвижное лицо Лаймонда. Ричард напрасно искал ответа на свой невысказанный вопрос, но тем не менее в состоянии брата произошли явные перемены: в глазах уже не отражалось небо, они были полуприкрыты ресницами, как будто затаили какую-то мысль. Ричард приготовил свежие бинты и, наклонившись, стал осторожно снимать старые. Лаймонд прикусил губу, но не отпрянул.
Постепенно дело пошло на лад. Вслед за инстинктами вернулись сознание и воля: Лаймонд стал видеть окружающее, он начал слушать. Ричард, продолжая говорить как заведенный, знал, что теперь его слова не падают в пустоту, но Лаймонд упорно не желал поддерживать связь с внешним миром. Он отказывался бороться за жизнь. Тогда Ричард решил рискнуть. Он нагнулся, положил брату руки на плечи и легонько потряс его, как щенка:
— Ладно! Послушай же! Меня тошнит от стирки бинтов. Мне надоело готовить, я устал охотиться, мне осточертело мыть тебе уши и чесать волосы, словно я какая-нибудь больничная сиделка. Может, ты сам теперь приложишь хоть немножко усилий?
Он получил ответ. В запавших глазах Лаймонда блеснул неистовый гнев, и он с трудом, но четко произнес:
— Ты не можешь заставить меня жить.
— Нет, но я могу заставить тебя думать.
— Нет.
— Ты бился за честное имя Кристиан Стюарт. Почему ты не хочешь постараться и для себя?
Лаймонд ответил со злобной иронией:
— Мое честное имя?
— Или Мариотты, в конце концов.
Гнев угас. Лаймонд беспомощно прошептал:
— Нет! Ты не повезешь меня в Эдинбург, даже для этого… Я не поеду, я не могу… О Господи! Я не могу сейчас…
Удивляясь самому себе, Ричард завопил:
— Эдинбург! Кто говорит об Эдинбурге! Если мне и здесь надоело изображать из себя доктора-всезнайку, то уж тем более в городе я не собираюсь носиться с горячими полотенцами.
Лаймонд что-то неразборчиво пробормотал: Ричард разобрал только одно слово — «суд». Лорд Калтер, прибавив к этому слову три энергичных эпитета, заявил напрямик:
— Ты не поедешь на суд, а отправишься в Лит и покинешь страну. Все, что от тебя требуется, — это побыстрее поправляться, чтобы ты мог хоть как-то держаться в седле.
Это было слишком неожиданно для измученного и надломленного духа. Лаймонд не понял. Ричард наклонился, осторожно взял в руки юное недоверчивое лицо брата и отчетливо повторил:
— Послушай. Ни в какой Эдинбург ты не поедешь. Тюрьма и виселица тебе не грозят. Я здесь, чтобы помочь тебе. Ты будешь свободен.
Второй раз за эти несколько дней лорд Калтер принял жизненно важное решение, повинуясь мгновенному импульсу. Ричард чувствовал себя не в своей тарелке: им, думал он, играют какие-то темные, неразумные силы. Но Ричард не спал всю ночь, внимательно обдумал происшедшее и пришел к выводу, что жалеть ему не о чем.
Странно, что Лаймонд сразу безоговорочно ему поверил. На следующий день, еще чудовищно слабый, он отвечал медленно и рассудительно на все необходимые вопросы. Пытаясь вообразить, как может сказаться на брате переход от страстного желания смерти и забвения к такой полной незащищенности и откровенности, Ричард обращался с ним, как с хрупким драгоценным сосудом.
Дни шли своей чередой, и Ричард утратил ощущение времени. Лаймонд, хоть и обессиленный, всячески старался щадить брата и вел себя непринужденно, без претензий. Избегая касаться только недавнего прошлого, братья беседовали на самые разные темы. Ричард был потрясен осведомленностью Лаймонда. Тот был в курсе всей современной политики — не на уровне посольской кухни и придворных сплетен, но обладая сведениями, которые можно было почерпнуть лишь из личного опыта, добытого на поле сражений или из донесений осведомителей с доброй половины Европы.
Он, не смущаясь, но довольно-таки осмотрительно рассказывал о подобных эпизодах своей жизни. Однажды, когда Ричард к чему-то прицепился и начал с не свойственным ему возбуждением спорить, Лаймонд ушел от ответа, рассказав анекдот, такой безыскусно забавный и в то же время такой неприличный, что Ричард невольно расхохотался и забыл о предмете спора.
Позже, глядя в ночное небо, Ричард задумчиво проговорил:
— Если бы только ты, оставив Леннокса, вернулся к нам вместо того, чтобы…
Вместо того, чтобы погрязнуть в жалости к самому себе. Ричард так и не смог выдавить это…
Лаймонд вспыхнул:
— Вместо того, чтобы выть белугой и пугать честной народ? Дожить до такого позора…
Это было напоминание о другой, недавней ночи; Ричард собрался было возразить, но Лаймонд продолжил:
— Но я возвращался. К моим родным, которых я искренне почитаю, умоляя помочь в беде… Я думал, ты знаешь. Я приехал в Мидкалтер из Думбартона в сорок четвертом — ни дать ни взять блудный сын, полный раскаяния, которое буквально распирало меня…
В беспечном голосе проскользнула тень былой насмешки.
— И что же? — спросил Ричард торопливо.
— Наш достопочтенный батюшка указал мне на дверь. Он попытался усилить впечатление с помощью кнута.
Последовала пауза. Потом Калтер прошептал:
— Наверное, он никому не сказал. Я бы и пальцем не тронул тебя, ты знаешь, до… до происшествия в Мидкалтере.
— Я знаю, дурак несчастный, — мягко улыбнулся Лаймонд. — Поэтому мне и пришлось напасть на Мидкалтер.
Лорд Калтер сел, провел рукою по гладким каштановым волосам, крякнул и спросил:
— А как насчет поджога?
— Зеленые ветки. Боже милостивый, Ричард, я к тому времени уже поднаторел в искусстве сжигать жилища дотла.
— А серебро?
На этот раз Лаймонд замялся:
— Ты, наверное, обидишься. Думаю, она не сказала тебе, зная, какой ты никудышный актер. Мать получила все серебро обратно на следующий день.
