И дело не только в том, чтобы оставаться незамеченной. Здесь было полно умных ребятишек, отличников, цвет молодежи, лучшие из лучших. И то, что Мэгги сумела оставаться невидимкой среди них, еще раз доказывало правоту миссис Фрайд! Разве не она всегда твердила Мэгги, что главное в любой ситуации — умение найти выход? Ну так вот: если Мэгги Феллер сумела выжить в Принстоне, пробираться в аудитории, слушать, о чем говорят лекторы, и, как ни странно, почти все понимать, разве это не означало, что она не глупее этих парней и девиц?
Мэгги стряхнула капли росы с джинсов и встала. Да и кроме того, у нее был Чарлз. Его режиссерский дебют, постановка одноактной пьесы Беккета! И она — в главной роли! Они уже несколько раз репетировали, то в студенческом центре, то в пустой аудитории факультета искусств на Нассау-стрит.
— Я живу в Локхарте, — сообщил он во время последней встречи. — И работаю допоздна. Кроме того, я живу с двумя однокурсниками, — добавил он, прежде чем Мэгги успела вопросительно поднять брови. — Так что со мной твоя добродетель в полной безопасности.
Кстати, сейчас довольно поздно. Интересно, он еще не лег? Может, согласился бы одолжить ей фуфайку?
Мэгги не раздумывая побежала в Локхарт. Если она правильно запомнила, это общежитие прямо рядом с университетским универмагом. Комната Чарлза была на первом этаже, и когда она постучала в окно, он отодвинул жалюзи, улыбнулся, узнав ее, и поспешил открыть дверь.
Комната Чарлза поразила ее. Такого она и представить не могла! Все равно что оказаться в другой стране! Стены и потолок были покрыты индийскими тканями и зеркалами в серебряных рамах. На полу лежал алый с золотом восточный ковер, а посреди комнаты вместо журнального столика стоял старый потертый сундук — наверное, в таких же хранились пиратские сокровища. Чарлз и его соседи по комнате отодвинули письменные столы к стене и разбросали вокруг сундука груды подушек, красных с золотой бахромой, фиолетовых — с красной, а еще зеленые, вышитые золотой-нитью и бисером.
— Садись, — предложил Чарлз, указывая на подушки. — Хочешь выпить?
В углу находился крошечный холодильник, на котором стоял автомат для варки капуччино.
— Вот это да! — восхитилась Мэгги. — Ты что, главный в гареме?
Чарлз рассмеялся и покачал головой:
— Нет. Просто мы любим экзотику. В прошлом семестре Джаспер побывал в Африке, и мы обставили комнату в стиле сафари, но головы животных на стенах выводили меня из равновесия. Это лучше.
— Очень мило, — похвалила Мэгги, медленно обходя комнату. В другом углу стоял маленький музыкальный центр. Рядом висела полочка с дисками, расставленными по жанрам: джаз, рок, классика. Был тут и узкий высокий столик, заваленный путеводителями: Тибет, Сенегал, Мачу-Пикчу. В комнате приятно пахло благовониями, одеколоном и сигаретами. Холодильник был забит бутылками с водой, лимонами, яблоками и баночками с абрикосовым джемом. Ни спиртного, ни даже пива.
«Гей, — решила Мэгги, закрывая холодильник и ощущая нечто вроде облегчения. — Вне всякого сомнения, он гей».
Она взяла со стола Чарлза фотографию в рамке. На ней он обнимал за плечи смеющуюся девушку.
— Твоя сестра?
— Бывшая подружка.
«Ха!» — подумала Мэгги.
— Я не гей, — смущенно усмехнулся Чарлз. — Понимаешь, все, кто приходит сюда впервые, так думают. И потом приходится изо всех сил доказывать, что я гетеросексуал.
— И каким же это образом? Почесываешься каждые пять, а не десять минут? Не такой уж тяжкий труд, — хмыкнула Мэгги, плюхаясь на подушки и принимаясь перелистывать путеводитель по Мексике. Чисто побеленные дома на фоне пронзительно-голубого неба, плачущие Мадонны в выложенных изразцами двориках, кружевные гребни волн на золотом песке. Странное разочарование поднималось в душе. До сих пор она знала только три типа мужчин: голубые, старики и те, кто хотел ее. Если Чарлз не голубой — и к тому же совсем не стар, — значит, скорее всего хочет ее. И потому Мэгги было чуточку грустно. Такое чувство, словно ее обманули. У нее еще никогда не было друга-мужчины, и она провела с Чарлзом достаточно времени, чтобы он полюбил ее за ум, способность все быстро схватывать, предусмотрительность и находчивость. Не за то единственное, чего всегда хотели от нее парни.
— Что же. Я рад, что мы это выяснили. И рад, что ты здесь. У меня для тебя стихотворение.
— Для меня? Ты его сам написал?
— Нет. На прошлой неделе у нас была лекция по истории поэтического искусства.
Он открыл антологию Нортона и начал читать:
О, Маргарет, о чем тоскуешь ты? Об облетевшем золоте листвы? Как все живое, листья пропадают, Так свежесть чувств, поблекнув, угасает. Сердца стареют, холодеет кровь, Слабеют муки, страхи и любовь, Лишь легкий отклик пробудит в душе твоей Нагой, ветрам открытый лес людей. Но ты не внемлешь, ты грустить готова, Причину горестей находишь вновь и снова. Коль ум на разъяснит и не услышит слух, Познает сердце, сновиденьем явит дух. От века суждено нам так страдать. Об этом, Маргарет, и надо горевать.[37]
Чарлз закрыл книгу. Мэгги глубоко вздохнула и потерла руки, на которых выступили мурашки.
— Здорово, — прошептала она. — Мрачно. Безрадостно. Но я не Маргарет.
— Вот как?
— Я просто Мэгги. Мэгги Мэй, — сконфуженно усмехнулась девушка. — Моя мать любила Рода Стюарта. Это из его песни.
— А какая у тебя мать?
Мэгги поспешно отвела глаза. Обычно, в интимные минуты с очередным парнем на час, в какой-то момент она излагала собственную версию трагической смерти матери и выкладывала на колени парню как пакет в подарочной обертке. Иногда мать умирала от рака груди, иногда упоминалась автокатастрофа, но любая история излагалась подробно и красочно. Химиотерапия! Полисмен у двери! Похороны с двумя маленькими девочками, плачущими над гробом!
Но сейчас почему-то не хотелось врать. Мэгги чувствовала непонятную потребность рассказать Чарлзу что-то близкое к правде, что ее пугало: если сказать правду об этом, что еще она может выложить в очередном идиотском порыве?
— Да что тут рассказывать, — беспечно отмахнулась она.
— А вот это не так, — покачал головой Чарлз, пристально глядя на Мэгги. Она поняла, что сейчас будет: «Почему бы тебе не подойти ближе? Выпьешь что-нибудь покрепче?» И скоро его губы коснутся ее шеи, рука ляжет на плечи, а пальцы поползут к груди. Слишком часто она танцевала этот танец, чтобы не выучить наизусть все па…
