обиду даже на изменившую ему жену: он слишком равнодушен и считает, что эта игра не стоит свеч. Тем временем мы, неаполитанцы, можем растягивать вендетту на всю жизнь, и даже более того – передавать из поколения в поколение! Вы скажете: это скверно, безнравственно, не соответствует христианскому идеалу! О да, несомненно! В глубине души мы все – более чем наполовину язычники; мы таковы, какими нас сделала наша родина и ее традиции. Потребуется еще одно пришествие Христа, прежде чем мы научимся прощать тех, кто посмел нас обманывать без зазрения совести. Доктрина милосердия к врагам кажется нам бессмысленным набором слов, пустой сентенцией, подходящей разве что для детей и святош в сутанах. А кроме того, разве сам Христос простил Иуду? Евангелие умалчивает об этом!
Вернувшись к себе в гостиничные апартаменты, я почувствовал себя совершенно измученным и разбитым, поэтому решил отдохнуть и никого не принимать. И вот, когда я уже отдавал необходимые распоряжения камердинеру, мне пришла в голову одна мысль. Я подошел к секретеру в своем кабинете и выдвинул потайной ящик. Внутри находился крепкий кожаный футляр. Я подал его Винченцо, велел расстегнуть ремешки и открыть. Верный слуга так и сделал – и даже не выказал ни малейшего удивления, когда его взору предстала пара богато украшенных пистолетов.
– Неплохое оружие, а? – обронил я самым непринужденным тоном.
Камердинер вынул каждый из них из футляра и критически осмотрел оба.
– Почистить бы не мешало, ваше сиятельство.
– Хорошо, – коротко отозвался я. – Так вот, почистите их и приведите в порядок. Возможно, они мне понадобятся.
Невозмутимый Винченцо лишь поклонился в ответ и, взяв оружие, собрался уже выйти из кабинета.
– Постойте!
Он повернулся. Я пристально посмотрел на него, а затем произнес:
– Я верю, Винченцо, что вы – человек надежный.
Его откровенные глаза спокойно выдержали мой взгляд.
– Есть вероятность, – продолжил я, помолчав, – что однажды настанет день, когда мне придется проверить твою верность на деле.
Темные глаза тосканца, внимательные и ясные за мгновение до этого, ярко вспыхнули, а затем увлажнились.
– Ваше сиятельство, достаточно одного вашего слова! Когда-то я был солдатом и знаю, что такое долг. Но есть и лучшая причина служить – благодарность. Я ваш покорный слуга, мое сердце принадлежит вам без остатка. Жизнь отдам ради вашего сиятельства, если пожелаете!
Тут Винченцо умолк, несколько устыдившись нахлынувших чувств, которые грозили прорваться сквозь маску бесстрастия, потом еще раз поклонился и повернулся к двери, но я подозвал его обратно.
– Вашу руку, amico, – просто сказал я.
Он поймал мою ладонь с изумленным, однако довольным видом и, наклонившись, поцеловал, прежде чем я успел ему помешать, после чего буквально выскочил из моего кабинета с видом человека, растерявшего остатки достоинства. Оставшись в одиночестве, я в болезненном смущении задумался над его поведением. Этот бедный парень меня полюбил, это очевидно, но почему? Ответа не было. Ведь я делал для Винченцо не больше, чем обычный хозяин может сделать для хорошего слуги. Часто обращался к нему в раздражении, даже грубил; и все же «его сердце принадлежало мне без остатка» – так он сам заявил. Почему же я ему настолько небезразличен? Что заставляло моего бедного старичка-дворецкого Джакомо преданно хранить воспоминания обо мне? Почему даже моя собака до сих пор обожала и беспрекословно слушалась, тогда как самые дорогие люди – жена и ближайший друг – с легкостью отвернулись и старались быстрее забыть о моем существовании! Может быть, в наши дни преданность не в ходу среди образованных? Может быть, эта добродетель уже изжила себя, сделавшись уделом простонародья – грубых душ – и животных? Наверное, стоит благодарить за это прогресс? Без сомнения, так и есть. Я устало вздохнул, опустился в кресло у окна и стал наблюдать, как белые паруса лодок, подобно серебряным язычкам огня, скользят по лазурной глади залива. Вскоре мое рассеянное внимание привлекли звуки бубна; я выглянул с балкона и прямо под ним увидел юную уличную плясунью. Девушка двигалась грациозно и целомудренно и радовала взгляд своей красотой, которая заключалась даже не в идеальных чертах, а в задумчивом выражении, в котором читались определенное благородство и гордость. Я стал за ней наблюдать; закончив танец, плясунья с обаятельной белозубой улыбкой подняла свой бубен. Монеты – как серебро, так и медь – щедро полетели к ее ногам; я тоже внес свою лепту. Правда, все собранное она тут же высыпала в кожаный мешок, который крепко держал в руках сопровождавший ее молодой красивый мужчина – увы, совершенно слепой. Я хорошо знал эту пару, потому что часто видел обоих; история их была довольно печальной.
Девушка была обручена с этим юношей, когда он еще занимал приличное положение в обществе – работал ювелиром, создавая изящные серебряные безделушки с филигранью. Его зрение, долгие годы страдавшее от кропотливого труда над тонкими узорами, внезапно угасло. Молодой человек потерял работу, оставшись без средств к существованию. Тогда он предложил невесте расторгнуть помолвку, но та не захотела воспользоваться свободой – напротив, настояла на немедленной свадьбе. Она посвятила себя ему без остатка: плясала на улицах, пела, чтобы заработать на жизнь себе и ему; научила его плести корзины, чтобы мужчина не чувствовал себя беспомощным и зависимым, и так успешно продавала их, что вскоре он смог наладить небольшой, но стабильный заработок. Бедное дитя! Ведь она была еще настоящим ребенком – а как сияло ее лицо, озаренное ежедневным самоотречением и мужеством. Неудивительно, что она завоевала симпатию горячих и порывистых неаполитанцев – те видели в ней героиню романтической драмы. И когда она шла по улицам, бережно ведя за руку слепого мужа, даже самые отчаянные и низкие люди города не смели бросить ей оскорбление или обратиться к ней без должного уважения. Она была доброй, чистой и верной. «Почему же так получилось, – мечтательно спрашивал я себя, – что мне не удалось завоевать сердце подобной женщины? Неужели древние добродетели – честь, вера, любовь и преданность – в наши дни стали уделом одних только бедняков? Может, в роскошной жизни есть что-то такое, что подрывает добродетель на корню?» Очевидно, детское воспитание неспособно всерьез повлиять на человеческую натуру – ведь мою жену растили монахини, славившиеся благочестием и простотой. Родной отец называл ее «чистой, как цветок у алтаря Мадонны». Но зло таилось в ней с самого начала, и ничто не смогло его искоренить. Даже религия стала для нее лишь изящной мишурой, театральным эффектом, призванным завуалировать врожденное лицемерие.
Мои собственные мысли начали утомлять и терзать меня. Я взял книгу философских очерков и погрузился в
