чтение, желая любой ценой отвлечь свой разум от бесконечных мыслей об одном-единственном предмете.
День тянулся мучительно долго; я обрадовался, когда наступил вечер, а Винченцо, заметив, что ночь будет достаточно свежей, развел в камине уютный огонь и зажег светильники. Незадолго до ужина он подал мне письмо, сказав, что его только что привез кучер графини Романи. На конверте стояли моя личная печать и девиз. Вместо обратного адреса значился монастырь Благовещения Пресвятой Девы. Я вскрыл письмо и прочел следующие строки:
«Моему возлюбленному! Я благополучно прибыла на место; монахини рады меня видеть, и вас тоже встретят с распростертыми объятиями, когда вы решите приехать. Мысли о вас ни на минуту не покидают меня. Как же я была счастлива нынче утром! Вы показались мне настолько влюбленным, что… Ах, отчего вы не можете всегда быть так же предупредительны? Преданная вам Нина».
Яростно скомкав листок в руке, я швырнул его в танцующее пламя недавно затопленного камина. От письма исходил слабый аромат, провоцирующий во мне тошноту – тяжелый, удушливый запах, вызывающий в воображении образ циветы[44], крадущейся за добычей сквозь чащу тропических зарослей. Я всегда ненавидел надушенную бумагу для писем – и, кстати, не я один. Невольно думается, что пальцы женщины, которая писала на ней, источали какую-нибудь ядовитую или заразную субстанцию, запах которой она силилась заглушить при помощи сложного химического состава. Не позволяя себе размышлять ни об этом, ни о «преданной Нине», как она себя назвала, я вернулся к своей философской книге и продолжил чтение даже за ужином; Винченцо прислуживал за столом с обычной молчаливой почтительностью, хотя я чувствовал, что он наблюдает за мной с некоторым беспокойством. Полагаю, что я выглядел утомленным и чувствовал себя так же, поэтому отправился спать раньше обычного. Время ползло мучительно медленно, и я уже начинал задаваться вопросом: неужели этому однажды придет конец? Наступило новое утро, и утомительные часы потянулись, как тяжкие цепи вслед за каторжанином, закованным в кандалы. Так было вплоть до заката – но вот, когда свинцовое зимнее небо на миг озарилось алыми всполохами, когда вода сделалась похожей на кровь, а облака – на пламя, по телеграфным проводам пришли несколько слов, которые вмиг развеяли мое нетерпение, пробудили душу и напрягли каждый нерв и мускул, подталкивая к немедленным действиям. Слова были чрезвычайно просты, лаконичны и четки:
«От Гвидо Феррари, Рим, графу Чезаре Оливе, Неаполь. 24-го буду у вас. Поезд прибывает в 18.30. Приеду к вам, как было условлено, без промедления».
Глава 22
Пришел сочельник! День выдался на редкость промозглый, с частыми порывами колючего дождя, но ближе к пяти часам вечера погода прояснилась. Тучи, нависавшие до этого сплошным полотном тяжелого свинцового оттенка, начали рассеиваться, обнажая нежно-голубые просветы и вспыхивая яркими золотыми бликами. Море напоминало широкую атласную ленту, колеблемую ветром и переливающуюся перламутровыми оттенками. На улицы высыпали девушки-цветочницы, наполняя воздух мелодичными зазывными возгласами: «Fiori! Chi vuol fiori?»[45], протягивая прохожим свой соблазнительный товар – да не какие-нибудь связки омелы и остролиста, привычные для английского климата, а розы, лилии, ярко-желтые жонкили и нежные нарциссы. Сияющие магазины ломились от обилия букетов и корзин с плодами садов и цветами; всюду были живописно разложены так называемые etrennes – новогодние подарки на любой вкус и кошелек, от коробки конфет стоимостью в один франк до украшенной драгоценными камнями тиары за миллион. Во многих витринах красовались рождественские вертепы с лежащим в яслях младенцем Иисусом – на радость гуляющим ребятишкам, которые, полюбовавшись круглыми от восторга глазами его восковой фигуркой, бежали рука об руку в ближайшую церковь, где уже были установлены рождественские ясли в натуральную величину, и там, преклонив колени, жарко шептали молитвы «дорогому младенцу Иисусу», своему «братику», чтобы тот их не забывал, – и все это с самой искренней простотой, способной растрогать кого угодно.
Мне рассказывали, что в Англии главным зрелищем в канун Рождества являются лавки мясников и торговец домашней птицей, увешанные мертвыми тушами только что зарезанных животных, в пасти которых засунуты гроздья колючего остролиста, и на это приятное зрелище прохожие глазеют с прожорливым одобрением. Стоит ли говорить, что в таком праздновании рождения Христа нет ничего изящного, ничего живописного, ничего поэтического и тем более ортодоксального, ведь Иисус родился на Востоке, а восточные люди очень мало едят и особенно экономны в употреблении мяса. Интересно, какое отношение столь необычная демонстрация вульгарных яств имеет к приходу Спасителя, который явился человечеству в столь бедном состоянии, что ему было отказано даже в приличной крыше над головой? Возможно, англичане читали Евангелие на свой лад и поняли так, что восточные волхвы, которые, согласно преданиям, принесли божественному младенцу символические дары в виде золота, ладана и смирны, на самом деле вручили его родителям говядину, индейку и «рождественский пудинг», эту мерзкую и неудобоваримую пакость, при виде которой любой итальянец пожмет плечами с нескрываемым отвращением. В обычаях британцев, мне кажется, до сих пор присутствует что-то варварское. Что-то напоминающее об их состоянии в эпоху римских завоеваний, когда наивысшим удовольствием для них было зажарить быка целиком и налакаться пива, пока все присутствующие не повалятся под столы в состоянии перекормленных свиней, а то и куда худшем. Грубое и вульгарное изобилие по-прежнему является главной отличительной чертой обедов английских или американских выскочек; едва ли эти люди имеют представление об изысканности, которую можно привнести в процесс удовлетворения столь прозаической потребности, как еда; о множестве мелких изысканных хитростей и затей столового этикета, которые частично понятны французам, но которые, возможно, никогда не достигнут такого абсолютного совершенства вкуса и мастерства, какое можно наблюдать в застольях культурных и образованных итальянских аристократов. Некоторые из этих трапез – настоящие «пиршества богов» и сделали бы честь легендарному Олимпу. Именно такое угощение я готовил для Гвидо Феррари в честь его возвращения из Рима – приветственный и прощальный пир одновременно!
На подготовку вечера были брошены все ресурсы гостиницы, где я проживал. Знаменитый шеф-повар, настоящий мастер высшего класса, поручил подчиненным рутинные задачи общего стола для обычных постояльцев, а сам целиком посвятил свой кулинарный гений созданию роскошного ужина, заказанного мной. Владелец отеля, записывая мои пожелания насчет редких вин лучших сортов и урожаев, не смог удержаться от возгласов благоговейного изумления. Слуги с важным видом так и сновали туда и сюда, спеша исполнить мои распоряжения, а старший официант, гордившийся своим художественным вкусом, взял сервировку стола под личный контроль, и все это время никто не говорил и не
