– и что же с того? Красотками бывают и жалкие падшие создания из тех, что во множестве продают себя на перекрестках за звонкое золото – впрочем, даже они, несмотря на свое преступное ремесло, не столь отвратительны, как та особа, с которой я связал свою жизнь. Банальная красота лица и телесных форм покупается так же легко, как цветок на улице; но верное сердце, чистая душа, возвышенный ум – словом, все то, что способно сделать из женщины ангела, не продается в лавках и слишком редко встречается в жизни. Ведь красота, хотя бы и столь эфемерная – это ловушка для смертных: она будоражит кровь вопреки нашей воле и разуму. Такова уж наша мужская природа. Как случилось, что даже я, всей душой ненавидевший существо, которое когда-то пылко любил, по-прежнему не мог смотреть на ее внешние прелести без того, чтобы внутри не пробудилась глупая страсть, в которой было что-то убийственное, и почти звериный восторг – чувства, которые я был не в состоянии контролировать, хотя и презирал себя за них, пока они длились!
И у сильнейшего из нас есть слабое место, и коварные женщины отлично знают, где именно мы наиболее уязвимы. Один точно рассчитанный булавочный укол – и все барьеры осторожности и сдержанности разрушены, а мы готовы душу отдать за улыбку или поцелуй. Разумеется, в Судный день, выслушав окончательный (и боюсь, не самый лицеприятный) приговор в свой адрес, мы сможем оправдаться перед Творцом словами первого обманутого мужчины: «Жена, которую Ты мне дал, она соблазнила меня, и я ел[41]»!
Не теряя времени, я поспешил на виллу Романи. Я отправился туда в своем экипаже, прихватив с собой обычное любовное подношение в виде большой раззолоченной корзины, полной белых фиалок. Их восхитительное благоухание напомнило мне счастливое майское утро, когда родилась моя Стелла – и тут же в памяти всплыли слова, сказанные Гвидо Феррари по этому поводу. Какими загадочными они казались мне тогда, и как безжалостно прояснился их смысл сейчас! Приехав на виллу, я застал свою невесту еще в будуаре, одетую, по случаю раннего утра, по-домашнему просто, если можно так сказать о длинном одеянии из белоснежного кашемира, отороченного лебяжьим пухом и фламандскими кружевами. Ее пышные волосы свободно ниспадали на плечи; она удобно устроилась в бархатном кресле перед пылающим дровяным камином и что-то читала. Вся ее грациозная поза выражала изящество и роскошную непринужденность, но как только горничная объявила о моем приходе, графиня вскочила на ноги и подошла ко мне с очаровательным приветствием, в котором, как обычно, прозвучало что-то от величия императора, принимающего смиренных подданных. Я преподнес ей цветы и проговорил несколько формальных, заученных комплиментов, предназначенных скорее для ушей камеристки, задержавшейся в комнате, а затем добавил, понизив голос:
– У меня важные новости; можно поговорить с вами наедине?
Нина улыбнулась в знак согласия и, предложив мне изящным жестом руки присесть, немедленно отослала горничную прочь. Как только за девушкой затворилась дверь, я приступил сразу к делу, не дожидаясь, пока жена вновь займет свое кресло перед камином:
– Я получил письмо от синьора Феррари.
Она чуть заметно вздрогнула, но не сказала ни слова, только склонила голову и подняла красиво изогнутые брови с вопросительным выражением, как у человека, который хочет спросить: «В самом деле? И каким образом это касается меня?»
Я смерил ее пристальным взглядом, а затем продолжил:
– Гвидо вернется через два-три дня. И знаете, ему отчего-то кажется, вернее, он просто уверен, – прибавил я с легкой улыбкой, – что вы будете счастливы его видеть.
На этот раз Нина чуть привстала со своего места, шевельнула губами, словно хотела что-то сказать, но сдержалась и, побледнев как полотно, вновь бессильно опустилась на лиловые бархатные подушки.
– Если же, – заговорил я, – вы имеете основания думать, что синьор Феррари, когда ему станет известно о нашей с вами помолвке, способен доставить вам неприятности, руководствуясь разочарованным честолюбием, тщеславием или корыстью (ведь вы, вне всякого сомнения, никогда не поощряли этого человека), я предложил бы вам на несколько дней отправиться в гости к друзьям, пока его раздражение не уляжется. Как вам такой план, что скажете?
Она сделала вид, что задумалась на какое-то время, после чего, подняв на меня прекрасные глаза, исполненные томной покорности, промолвила:
– Я поступлю так, как вам будет угодно, Чезаре! Синьор Феррари, конечно, опрометчив и вспыльчив, и к тому же достаточно самонадеян, чтобы… Но что это мы все про меня? Вы совершенно не заботитесь о себе! Несомненно, вам тоже грозит опасность подвергнуться оскорблениям с его стороны, когда Гвидо узнает правду.
– Буду начеку! – невозмутимо ответил я. – Кроме того, мне будет легко простить любую вспышку негодования с его стороны, ведь это же совершенно естественно! Лишиться всякой надежды завоевать любовь такой восхитительной женщины – боюсь, это станет серьезным испытанием для его горячей головы и пылкого нрава. Бедняга! – вздохнул я с доброжелательной мягкостью и покачал головой. – Кстати, он упоминает, что получал от вас какие-то письма. Это правда?
Я задал вопрос как бы между делом, но, видимо, застал ее врасплох. У графини перехватило дыхание, она впилась в меня встревоженным взглядом, но, увидев по-прежнему бесстрастное выражение на моем лице, немедленно овладела собой и ответила:
– Ах да! Мне пришлось написать ему раз или два по вопросам, связанным с делами покойного мужа. К сожалению, Фабио сделал его одним из доверенных лиц своего состояния в случае смерти, и теперь благодаря особому положению Гвидо якобы имеет некоторую власть над моими действиями, хотя все это – одна видимость. Если я правильно поняла, он преувеличил количество полученных от меня писем? Зная дерзость этого человека, я ничуть не удивлена.
Хотя последнее замечание было обращено ко мне и прозвучало почти как вопрос, я предпочел пропустить его мимо ушей и ничего не ответил, а вместо этого вернулся к первоначальной теме.
– Так что вы решили? – уточнил я. – Останетесь на вилле или отлучитесь на несколько дней?
Графиня поднялась, подошла ко мне и, опустившись на колени, крепко сжала мою ладонь своими маленькими ручками.
– С вашего позволения, – мягко начала она, – я отправлюсь в монастырь, где меня воспитывали. До него отсюда всего восемь или десять миль, и я думаю, – тут она изобразила на лице самое умильное выражение невинности и благочестия, – думаю, мне будет приятно побыть в уединении, посвятить себя на некоторое время исключительно религиозным занятиям, прежде чем вступать в следующий брак. Милые монахини! Они были бы так рады вновь увидеть меня, и я уверена, что
