что, это так – и вы все понимаете в глубине души!
Я стоял перед ней и молчал – торжественно, почти мрачно. Потом наконец произнес:
– Если это утверждаете вы, графиня, следовательно, так оно и есть. Не имея опыта в так называемых сердечных делах, я с трудом могу подобрать название чувствам, которые мной сейчас овладели; знаю лишь одно – что сгораю от желания стать полновластным хозяином вашей жизни.
Говоря это, я невольно сжал кулаки. Графиня не заметила этого, но ответила на мои слова грациозным наклоном головы и улыбкой.
– Лучшей участи я не могла бы и пожелать, – сказала она. – Не сомневаюсь, что моя жизнь будет исполнена блеска и очарования, если вы возьмете на себя труд контролировать и направлять каждый мой шаг!
– Все будет так, как вы пожелаете, – ответил я, понизив голос, и неожиданно резко переменил свой тон: – Позвольте откланяться и пожелать вам спокойной ночи, графиня. Становится поздно, а состояние моего здоровья требует раннего отхода ко сну.
Нина тоже поднялась вслед за мной и сочувственно на меня посмотрела.
– О, вы действительно так страдаете? – с нежностью спросила она. – Очень жаль это слышать! Однако, возможно, тщательная забота и уход помогут вам исцелиться. Я буду счастлива и почту за великую честь помогать вам укреплять здоровье.
– Покой и счастье, без сомнения, принесут мне немало пользы, – ответил я. – И все же предупреждаю вас, дорогая, что, принимая меня в мужья, вы связываетесь со сломленным человеком, у которого легион своенравных причуд и хронических недомоганий; человеком, который может со временем превратиться в обузу для женщины, только начинающей жить. Уверены ли вы, что приняли взвешенное решение?
– Я в этом совершенно уверена! – твердо отвечала она. – Разве я не люблю вас? И вы не всегда будете страдать: вид у вас довольно цветущий.
– В какой-то степени я, конечно, силен, – поддакнул я, бессознательно выпрямляя спину. – У меня достаточно крепкая мускулатура – зато нервная система расшатана до предела. Я… Что с вами? Вам плохо?
Графиня побледнела как полотно, ее глаза округлились от ужаса. Подумав, что она сейчас потеряет сознание, я протянул руки, чтобы предотвратить падение, но она умоляюще отвела их в сторону каким-то испуганным жестом.
– Все в порядке, – пробормотала она слабым голосом, – внезапное головокружение… Чего только не померещится! Скажите, Романи случайно не приходятся вам родней? Только что, когда вы так резко выпрямились, то сделались очень похожи… на Фабио! Мне показалось, – тут она вздрогнула, – что я увидела его призрак!
Я подвел ее к стулу и распахнул окно, чтобы впустить немного воздуха, хотя вечер выдался очень свежий.
– Вы устали и перевозбудились, – невозмутимо произнес я. – Вас подвело чересчур живое воображение. Нет, я не состою в родстве с Романи, хотя, возможно, мне присущи определенные особенности их поведения. Многие мужчины в этом похожи между собой. Но вы не должны поддаваться подобным фантазиям. Не волнуйтесь, посидите спокойно, и скоро вам полегчает.
Я налил в стакан воды и подал ей. Графиня медленно отпила несколько глотков, откинувшись на спинку стула, на который я усадил ее, и мы помолчали, глядя в темнеющее за окном ноябрьское небо. Луна давно взошла, но ее скрывали плывущие по небу облака, между которыми тут и там появлялись разрывы, открывая нашим глазам сияющий мертвенно-бледный лик – как будто на нас взирал дух давно обманутой и жестоко убитой леди. Усиливающийся ветер уныло завывал среди увядающих лиан и шелестел тяжелыми ветвями гигантского кипариса, что высился на лужайке подобно призрачному великану-плакальщику, закутанному в черные одеяния и, верно, ожидающему лесной погребальной тризны по своим собратьям. Время от времени падали крупные капли дождя – ни дать ни взять внезапные слезы, насильно выжатые из черного сердца небес. Моя жена вздрогнула.
– Закройте окно! – попросила она, оглянувшись, так как я продолжал стоять за ее стулом. – Мне уже гораздо лучше. Я вела себя очень глупо. Не знаю, что на меня нашло, но на мгновение я так испугалась – до ужаса испугалась вас!
– Не самые приятные слова по отношению к будущему супругу, – глухо заметил я, закрывая и запирая окно по ее просьбе. – Похоже, мне следует настаивать на извинениях?
Она нервно хохотнула, поигрывая бриллиантовым колечком.
– Еще не слишком поздно, – продолжал я. – Если, по здравом размышлении, вы передумали за меня выходить, достаточно только сказать об этом. Я приму свою судьбу хладнокровно и не упрекну вас ни в чем.
При этих моих словах она очевидно переполошилась и, поднявшись со стула, умоляюще положила руку мне на плечо.
– Вы же не обиделись, правда? – сказала она. – Честно говоря, ничего я на самом деле не испугалась – это была нелепая прихоть; не знаю даже, как вам объяснить, это все от внезапного счастья… Но теперь я вполне здорова. Лишиться вашей любви – о нет, ни за что на свете! Вы должны мне поверить! – и ласково прикоснулась губами к моей ладони.
Я аккуратно высвободил руку и погладил Нину по волосам с почти отеческой нежностью, а затем негромко сказал:
– Если так, значит, мы договорились, и все хорошо. Позвольте совет: вам следует хорошенько выспаться этой ночью; нервы у вас ослабли, вот и пошаливают немного. Желаете, чтобы я держал пока нашу помолвку в секрете?
Пару секунд она размышляла, потом ответила:
– В ближайшее время, пожалуй, это будет лучше всего. С другой стороны, – прибавила жена с тщеславной усмешкой, – любопытно было бы посмотреть, как все прочие женщины начнут ревновать и завидовать моему счастью! И все же, если новость дойдет до кого-нибудь из наших друзей – кто знает? Она может случайно достигнуть ушей Гвидо в Риме, и…
– Понимаю! Вы можете целиком положиться на мое благоразумие и осторожность. Спокойной ночи, графиня!
– А вы можете называть меня Ниной, – пролепетала она чуть слышно.
– В таком случае, Нина, – проговорил я с некоторым усилием после легкого поцелуя, – спокойной ночи еще раз! И пусть ваши сны будут обо мне!
Она ответила благодарной улыбкой, а когда я выходил из комнаты, помахала мне на прощание. На ее ручке коротко полыхнули огнем мои бриллианты. Ореол сияния розовых светильников под расписным потолком очень выгодно подчеркивал изысканную красоту графини, придавая ей неземное сияние и утонченность. Когда я вышел из дома на свежий воздух, отяжелевший от грозного мрака и предчувствия надвигающейся бури, мой мысленный взор продолжал рисовать пленительные черты лица и фигуры; передо мной, как мираж, струились блестящие локоны, похожие на маленьких огненных змеек; изгибы точеных рук, казалось, так и манили к себе, а на губах еще догорали следы обжигающих поцелуев.
