Поглощенный мучившими меня мыслями, я шагал и шагал куда-то – все дальше, без остановки, в течение долгих часов. Наконец разразилась гроза; дождь полил как из ведра, но, не обращая внимания на ветер и непогоду, я продолжал одиноко бродить, как покинутый всеми беглец. Казалось, я был единственным человеком, уцелевшим в темной пучине ярости древних стихий. Вой ветра и громовые раскаты, разгневанный грохот волн, торопившихся разбиться о берег, бурные потоки воды, хлеставшие мою непокрытую голову – всего этого я не ощущал и не слышал. В жизни каждого смертного случаются такие минуты, когда простые телесные чувства немеют перед напором нестерпимой внутренней агонии, когда возмущенная душа, уязвленная какой-нибудь гнусной несправедливостью, ненадолго забывает о своем убогом и тесном жилище, вылепленном руками создателя из глины и праха. Полагаю, в ту ночь на меня снизошло похожее настроение, поскольку я шел и шел, но почти не осознавал своего движения. Ужасное, щемящее одиночество и безмолвие, казалось, непроницаемо окутывали меня со всех сторон – потому что царили в моей душе. Даже злобные стихии будто бы отступали передо мной, для которого не осталось во всей необъятной вселенной ничего, кроме мрачного, гнетущего ужаса, называемого Отмщением. Внезапно туман в сознании рассеялся без следа; я больше не двигался бездумно, оцепенело, словно глухой слепец. Перед глазами ярко вспыхнула молния, за которой последовал звучный раскат грома, и я увидел, к какому концу привело меня безумное путешествие! Тяжелые створки ворот, причудливые очертания ландшафта за ними, белесоватое призрачное мерцание, недвижно застывшее, наводящее на мысли о верстовых столбах, проступивших из хладного мрака… Я с пугающей ясностью понял, куда попал. Это было кладбище! Я смотрел сквозь железные заграждения с лихорадочным интересом человека, наблюдающего, как поднимается занавес в последней сцене трагедии. Молния еще раз прорезала небо и на мгновение высветила в отдалении далекий силуэт мраморного склепа Романи. Там драма началась – но чем же она закончится? Во мраке передо мной мучительно медленно проступило лицо почившей дочери, такое юное и в то же время такое торжественное, когда его осенила предсмертная улыбка, исполненная потусторонней мудрости и покоя. Меня вдруг пронзило странное чувство жалости: я пожалел о том, что ее маленькое окоченевшее тельце лежит не под сводами усыпальницы, а в сырой земле, под этим безжалостным ливнем. Мне захотелось извлечь Стеллу из этой холодной постели, отнести в какой-нибудь дом, наполненный светом, теплом и смехом, отогреть в самых крепких объятиях и вернуть ее к жизни; пока эти бессмысленные химеры дразнили мой разум, горючие слезы мало-помалу наворачивались мне на глаза и наконец устремились вниз, обжигая щеки. Эти слезы принесли облегчение – взвинченные нервы постепенно расслабились, и ко мне постепенно вернулось обычное самообладание. Намеренно отвернувшись от манящих к себе могильных камней, я направился сквозь ревущую бурю обратно в город – но на этот раз уже уверенной поступью, точно зная, куда иду. Было уже за полночь, когда я добрался до своей гостиницы; впрочем, по меркам Неаполя это не так уж поздно, и любопытство толстого француза-швейцара возбудило не столько мое ночное возвращение, сколько грязный и вымокший вид.
– Ах, господи! – воскликнул он. – И как это почтенный господин не нашел укрытия от ужасной грозы! Почему же месье не послал за своим экипажем?
Я оборвал его причитания, сунув пять франков в руку, всегда готовую протянуться за чаевыми, и заверив, что прогулка в плохую погоду доставила мне массу новых ощущений; в ответ швейцар широко улыбнулся и начал поздравлять меня с той же горячностью, с какой только что выражал сочувствие. Когда я поднялся к себе в апартаменты, Винченцо, конечно же, округлил глаза, увидев меня в столь растрепанном состоянии, но благоразумно удержал язык за зубами. Верный камердинер помог мне быстро сменить мокрую одежду на теплый халат, а затем принес стакан подогретого портвейна с пряностями – и все это он проделал с такой невозмутимой серьезностью, что я внутренне расхохотался, восхищаясь выдержкой этого парня. Перед самым отходом ко сну я бросил Винченцо наполеондор. Он задумчиво и вопросительно посмотрел на монету, а затем спросил:
– Ваше сиятельство желает что-то купить?
– Всего лишь твое молчание, друг мой, не больше и не меньше того! – со смехом ответил я. – Хочу, чтобы ты раз и навсегда уяснил одно: для нас обоих будет лучше всего, если ты станешь подчиняться беспрекословно, без ненужных вопросов. Счастлив тот слуга, который, каждый вечер наблюдая своего хозяина в стельку пьяным, клянется посторонним, что никогда еще не прислуживал столь трезвому и благоразумному джентльмену! Таков твой характер, Винченцо; оставайся при нем, и мы никогда не поссоримся.
Он учтиво улыбнулся и, не говоря ни слова, спрятал в карман мою золотую монету – все же это был истинный тосканец! Покажите мне сентиментального слугу, чьи возвышенные чувства не позволят ему принять дополнительные деньги «на чай», – и я покажу вам прожженного плута, можете не сомневаться. Я никогда не верил в подобный вздор. Всякий труд должен быть оплачен, а что в наше время сложнее, чем быть честным? Можно подумать, на свете есть что-нибудь тяжелее, чем помалкивать о чужих делах! Это титанический подвиг, и он заслуживает вознаграждения! Можно еще положиться на камердинера, которого щедро умасливаешь в дополнение к основному жалованью; но если ему недоплачивать, все небесные и земные силы разом не заставят его держать язык за зубами. Оставшись наконец-то в спальне один, я еще некоторое время не мог заставить себя лечь спать. Для начала избавившись от темных очков, которые так верно служили мне, я с некоторым любопытством уставился на себя в зеркало. Винченцо было строго-настрого запрещено входить в мою спальню по ночам или ранним утром, пока я еще не одет – нельзя, чтобы он застал меня однажды врасплох без этого атрибута, составляющего главный элемент моей маскировки, ведь в противном случае, полагаю, даже его вышколенное хладнокровие дало бы серьезный сбой. Потому что без дымчатых стекол я выглядел тем, кем и был на самом деле – молодым человеком, пышущим силой, несмотря на седую бороду и волосы. Лицо, которое в первое время после болезни и похорон казалось таким изможденным, осунувшимся, теперь округлилось, понемногу приобретая цветущий румянец; в то время как мои глаза, зеркало души, сияли ясностью и огнем в знак телесного здоровья и благополучия.
Угрюмо разглядывая свое отражение, я задавался вопросом: как получилось, что я не похож на больного? Страдания, которым постоянно подвергалась моя душа, хотя и сопровождались своего рода мрачным удовлетворением, несомненно, должны были оставить больше неизгладимых отпечатков. Впрочем, уже доказано: далеко не всегда
