не обижать Грету. Запил чаем, закусил конфетой. Даже конфеты были – поверить сложно! Сказал:
- Спасибо за чудесное угощение. Ты прекрасно печешь пироги.
Чтобы стало понятнее, он поцеловал ее руку. Грета не отдернулась, а порозовела. Потом она встала и позвала куда-то, и Рэд подумал, что не очень-то хочет в постель. Лучше еще посидеть сытым в тепле, бок о бок с красивой девушкой, воображая, будто какое-то невероятное чудо перенесло его домой... Чтобы не обижать, он пошел за Гретой, и она привела вовсе не в постель. Открыли дубовую дверь возле печки и попали в предбанник, а оттуда – в баню.
В самую настоящую баню! С камнями, паром, пахучими вениками и огромной кадкой горячей воды. Рэд опешил: какая божественная роскошь! А Грета, ощутив себя хозяйкой положения, скомандовала: “Раздевайся и залазь”. Его не пришлось просить дважды. Минута – и голый каталиец очутился в кадке. Грета намылила мочалку и стала неспешно, с чувством и толком, смывать с него грязь. Она улыбалась, ясно понимая, какое блаженство ему дарит. Рэд возносился на вершины счастья, постанывал от наслаждения и подставлялся то так, то этак: вот здесь потри, и еще здесь, а тут почеши... О, да!
Она тоже получала удовольствие: поглаживала и щупала его мускулы, прикладывала белые свои пальчики к его смуглой коже, любовалась контрастом. Нашла шрам от муарийской сабли и другой - от селезского кинжала. Обвела ноготком, спросила что-то – видимо: “Кто тебя так?” Рэд сказал:
- В Лаэрте ни одна путана не спросит мужчину о таком. Можно обидеть клиента. Вдруг ему неприятно вспоминать, как получил нож под ребро.
Похоже, Грета поняла слово “путана” - и расстроилась, надула губки. Он сказал:
- Да чего ты! Путана – обычное ремесло эсферы тени, как вор или грабитель, или абордажник. Ничего здесь нет постыдного. Пару лет назад мы бы с тобой носили браслеты одинакового ранга.
Он чмокнул ее в щеку.
- У нас, в Каталии, законно любое ремесло, которое кому-нибудь приносит пользу или радость. А ты даришь очень много радости... Да ты и сама знаешь!
Он подмигнул, она улыбнулась в ответ. О чем-то попросила, и Рэд догадался: “Расскажи еще”. Провела пальчиками по его груди, около сердца: “Коль о шрамах нельзя, о себе расскажи”. Он начал:
- Ну, я... - и сел на мель.
Что рассказать? Жизнь, вроде бы, прошла ярко, со странствиями, с приключениями... Но, оглянувшись назад, он видел мало того, что достойно рассказа. Здесь рубился, там дрался, тут работал саблей, там - кулаками. Не был он никогда хорошим человеком. Был таким, какого лучше не встречать на черной земле. Грета, конечно, не поймет ни слова, но уловит женским чутьем... Да и перед самим собой стыдно: может, сейчас он в последний раз в жизни о себе рассказывает. Что-то бы светлое вспомнить, хоть что-нибудь...
И он заговорил:
- У меня было две мечты: хотел завести сына и сменить ремесло. Вторая – намного сложнее, но я сумел! Сама видишь, кто я: драчун и костолом. Так вот, представь: я научился работать головой. Было очень трудно, от науки мозги закипали. Когда начинал, едва умел читать. А во всех учебниках – формулы, графики, слова мудреные. Я об эти страницы бился головой, как об стенку. Прочел абзац – ни краба не понял. Перечитал, еще, еще, еще... И спросить-то некого, среди всех товарищей я один такой чокнутый... Бывало, хватал “мардур”, хотел пулю пустить в висок. Не затем, чтобы сдохнуть, вовсе нет! Раз я такой тупой, что ни одной формулы не понимаю – значит, в башке моей пусто, лишь пауки с паутиной. Пробью дырку в черепе – только лучше станет: проветрится!
Сам того не замечая, Рэд уподобился Якке: говорил и говорил, не заботясь о том, понимает ли слушатель. И странное дело: Грета, как будто, что-то понимала. Чутким своим сердцем улавливала каждое чувство в рассказе Рэда, и сама тоже переживала его.
- Так вот, милая, я сумел. Четыре года потел, хватал знания где только мог, ловил каждое ценное слово, укладывал в голову, как сокровище – монета к монетке... И справился, да! Пришел в Палату Слова, сказал: “Теперь я все знаю! Дайте новый браслет!” Мне устроили испытание – и я прошел его лучше всех в том году! Получил браслет – серебрянный со звездами, видела бы ты, какой красивый! Тем днем я по-настоящему поверил в себя. Прежде думал так: верю в свои кулаки и мирну Элигу. А тогда понял: верю в ум, кулаки и мирну – именно в таком порядке!
Грета слушала не ушами, а сердцем. Ее глаза блестели, отражая огонь в его глазах. Рэд поцеловал ее в губы, она прильнула к нему, не боясь намокнуть. Потом отпрянула – капли стекали по белой шейке, сорочка становилась прозрачной от влаги. Попросила жадно: “Расскажи еще!” Она жаждала чувств – пусть не романтических, любых, лишь бы ярких! Как Рэд изголодался по дому и теплу, так и она – по чувствам. В этом отмороженном краю выживали только две эмоции: гнев и страх...
Рэд сказал:
- Прости, славная моя, дальше все было плохо. Полгода я красовался с новым браслетом, но потом...
И он выложил, как все это случилось. Как втравился в безумную авантюру, чтобы сорвать звезду с неба. Как подлая сука забрала его славу, а тот, кого он считал другом, суку поддержал. Как Рэд узнал, что умирает, и насколько мало ему осталось. Как пришел момент выбирать, и выбрали его, и он не возражал – ведь знал уже, что сдохнет. Требовалась жертва – отдали его, и это было по-своему честно. Как сидел в камере с парнем по имени Нивендей, и этот парень говорил и говорил, и все время про одно, и Рэд прикончил бы его, если б не пришлось потом неделями нюхать гниющий труп... И как потом их вывели на казнь, и вместо петли Рэд вдруг получил рабство. Корабль, поезд, землянку, лопату, кайна цуштанда...
- Меня должны были повесить, - Рэд обернул косу Греты вокруг своей шеи. - А вместо этого послали сюда.
Он поцеловал ее крепче и жарче, чем в первый раз. Потом прошептал:
- Знаешь, что странно? Я не злюсь на них. Меня разозлить – легче, чем поджечь порох. Однажды я выбил парню зуб за то, что он плохо пел. Но я не виню тех, кто послал меня сюда. Я уже мертвец, а значит,
