class="p1">Но когда к нему вернулись зрение и ощущение тела, он понял, что к нему медленно приближается человек. Высокий, как ни один гирадиец или укириец, как он сам, и такой же крупный. Правда, вместо жира под его кожей катались крепкие мышцы. Густые волосы, собранные в тугой узел, и бородка были черны, как ночь. Под повязкой на правой руке недоставало среднего пальца.
Ему не нужно было гадать, кто перед ним.
Манехиро подходил к нему так долго, что казалось, их разделяет не десяток шагов, а огромное поле. Лес исчез, зашелестели травы. Пустошь Гифухары, понял он, – та самая, на которой погиб Кадзуро, а вместе с ним – часть души самого Манехиро. Чем ближе становился к Аяшике самурай, тем сильнее менялось его лицо: растерянность сменялась узнаванием, отвращением и гневом. Наконец призраки оказались один напротив другого. Аяшике заметил, что в правой руке самурая появился лук со стрелой.
– Кто ты? – прорычал Манехиро голосом Аяшике.
– Я… Ты и так знаешь, Манехиро-сан! – Аяшике торопливо поклонился, хоть и знал, что сам бы не купился на притворную вежливость. Ноздри Манехиро раздулись в гневе.
Он вскинул руку, указывая на Аяшике, и проревел:
– Это не мое тело!
Аяшике промолчал; молчание подогрело в Манехиро ярость. Он не сводил взгляда и кривил губы, ожидая, когда что-нибудь выдаст «призрака», но лишь убеждался в том, что видит себя.
– Ты не я! Нет! – снова закричал он, вскинул лук и наложил стрелу на тетиву.
Аяшике заметил, что лук Манехиро держал в правой, а тетиву оттягивал левой, здоровой рукой. Нет, он не умел стрелять с обеих рук: Райко знал это, и потому лишил его лишь одного, правого среднего пальца. Но чтобы убить человека с такого расстояния, не нужен опыт.
Аяшике упал перед Манехиро на колени, трясясь. Во многом хотелось признаться: он виноват, но в то же время – нет. Он сам не любит это немощное тело и хотел бы вернуть прежнее, с его силой и славой, но не знает как. Он жаждет вспомнить прошлое и в то же время боится… И он молит о том, чтобы Манехиро не отпускал тетиву, потому что так же, как Манехиро хочет смерти, Аяшике хочет жить.
– Зачем мне жить, если я превращусь в такое ничтожество?
Поразила внезапная мысль: что, если он убьет сам себя и никогда не превратится из Манехиро в Аяшике? Вдруг не будет этих десяти лет, дней простого, непонятного самураю счастья? Не станет работы в Оцу, саке и обжорства, беззаботных часов в онсэне, закатов на морском берегу у грота и тихой радости оттого, что жив?
– Постой! – закричал Аяшике. Острие стрелы смотрело ему между глаз. – Ты прав. Я ничтожество. Но все же это тело – твое. И я помогаю тебе все исправить!
– Ты? Исправить? – голос Манехиро дрожал от гнева. – Ты сам-то понимаешь, что несешь?
– Лучше тебя! – Аяшике поднялся на ноги. Страх исчез. – Я знаю, куда приведет тебя твоя боль. И теперь я помогаю Хицу.
– Кто такой Хицу?
Аяшике вдруг понял, что не помнит настоящего имени Хицу – того, что дала ему мать. Но разговору, казалось, и не требовались слова. Едва образ Хицу возник в голове Аяшике – так и Манехиро догадался, о ком идет речь, и его сошедшиеся на переносице брови немного расслабились.
– Ты должен ему помочь, если в тебе осталась хоть капля чести, – говорил Аяшике, чувствуя, что становится хозяином положения. – Может, хотя бы так мы исправим то, что натворили.
– Что ему нужно?
– Перестань бороться со мной, а я не буду больше отбиваться от тебя. Верни мне память.
Он явственно ощущал сомнение самурая, потому что и сам желал бы оставить все как есть и отдаться ничтожной, но приятной судьбе. Поле померкло, как до того лес, и сложно было понять, где они теперь находятся, – казалось, в этой пустоте не было ничего, кроме Манехиро и Аяшике. Наконец Манехиро принял решение. Аяшике почувствовал это еще до того, как самурай отдал ему лук.
– Хорошо, – сказал он, с силой сжимая все четыре пальца Аяшике на рукояти. – Если ты делаешь это ради Исицунэ, я помогу тебе.
– Это твое тело, болван, – отозвался Аяшике. – Ты помогаешь себе.
Аяшике проснулся.
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«Изнанка кишит не только ёкаями, но и призраками. Иногда эти призраки находят путь в мир людей. Горе тому, кто встретит ёкая бесхитростно; горе тому, кто встретит призрака, не зная самого себя…»
Глава 18. Женская доля
– Теперь ты помнишь все? – воскликнул Танэтомо.
– Нет.
Шогу нахмурились, и Аяшике торопливо добавил:
– Но я знаю, ёкай побери, что теперь начну вспоминать! Просто поверьте!
– Мы верим! – громко сказал Хицу, чтобы остальным не пришло в голову с этим поспорить.
– Значит, мы не возвращаемся в Одэ? – кисло спросил Фоэ. Никто ему не ответил: было и так ясно, что Хицу вцепился в свою мечту, как волк в кролика, и уже не отпустит.
Соба и Дзие раскрыли карту Гирады и попросили Аяшике как можно точнее описать горную деревню и вид на вулкан Аги. Вскоре Соба объявил, что знает это место, и Шогу загалдели. Даже суровая Маття подпрыгнула и захлопала в ладоши, а Фоэ и Хока неохотно, но все же присоединились к ней. Радость Игураси тоже казалась наигранной.
По расчетам Собы, дорога в обход крупных городов заняла бы всего двадцать дней. Задача не была простой: на границах Земель Раздора тщательно проверяли путников, еды у Шогу оставалось мало. Но несмотря на все это, Хицу и Аяшике светились от счастья. Первый увидел путь к своему предназначению, второй вернул не только доверие, но нечто большее. Аяшике перестал расчесывать руки и упрямиться, даже его колкости зазвучали по-дружески. Борясь со страхом, он попросил Биру и Танэтомо, чтобы те заново научили его обращаться с мечом и луком. Ни то ни другое ему особо не давалось, но каждое утро Аяшике приступал к разминке. Однажды Соба, явившись на их занятие, сказал:
– Ты становишься похож на Манехиро.
И хотя Биру никогда не видел Манехиро, он и сам подмечал, что Аяшике все меньше напоминает изнеженного чиновника из Оцу. Не только потому, что исхудал, – кожа на нем теперь висела, – и не из-за бороды, которой позволил расти, и не из-за густой гривы, в которую превратился его гладкий пучок. Что-то изменилось в лице, в голосе, даже в движениях; пока что Аяшике не стал другим человеком,
