не ослышался, Манехиро: я – старшая дочь Цуда Нагары. Сыновей у него нет, поэтому меня он воспитал как наследника и допускал до государственных дел. Для выгодных союзов ему хватает моих многочисленных сестер. Отец отправил меня с Хицу, когда тот озвучил свои намерения. Значит, он верил в дело Хицу.
Аяшике молча поклонился: в последние дни одна новость тотчас сменяла другую, и даже он, хитроумный, не успевал все осмыслить. Зато Фоэ решил стоять на своем:
– О том, чего хочет Нагара-сан, из всех вас знаю лишь я, потому что это я передаю его послания. И он уже несколько раз призывал вернуться в Одэ. Скажешь, я выдумываю, Хицу?
– У меня нет причин обвинять тебя во лжи, – ответил Хицу. – Но и проверить твои слова я не могу никак.
– Маття-сан! Это вы, а не Хицу, из рода Цуда! Это ваше слово решающее! – взмолился Фоэ, видя, как тают его надежды. – Вы ведь сами не так давно призывали вернуться в столицу!
– Сомнений нет, пока с нами Манехиро, наша надежда, – отрезала Маття и, подойдя к Хицу, взяла его руки в свои.
Слабый ветер поднимал с израненной земли пепел и гонял вихрями вокруг внука великого сёгуна и дочери великого даймё, будто пытаясь скрепить то, что между ними едва не оборвалось.
Лицо Игураси сморщилось, словно от резкой боли.
– У тебя все хорошо, Игу?
Биру потребовалось три дня, чтобы набраться смелости и задать вопрос. Сожженная деревня и склока сделали всех Шогу угрюмыми, но только Игураси продолжала молча держаться в стороне.
Даже с Аяшике она перекинулась лишь парой слов, но тот был слишком занят, чтобы встревожиться. Память Манехиро все чаще давала о себе знать. Воспоминания приходили незначительные, но каждое из них – имя боевого коня, сцены из придворной жизни, образы соратников – приводило его в восторг. Он пересказывал подробности Хицу, который ловил слова, как вытащенный из воды ловит ртом воздух. Аяшике больше не дергал Игураси приказами подогреть саке или разложить постель. Он приучал себя к простым делам, словно образ Манехиро стыдил его всякий раз, как старые привычки напоминали о себе.
Кажется, буракади был единственным, кому не хватало звонкого смеха, глупых вопросов и шуток Игураси. Даже Хицу о ней забыл, увлеченный «возвращением» Манехиро, и это приносило Биру и злость, и удовлетворение. Если с первым все было ясно – и слепой бы увидел, как Игураси важно расположение Хицу, – в последнем он долго не мог признаться самому себе.
Они собирали хворост для костра. Биру встретился с Игураси будто бы случайно, она заметила его, но не подняла головы. Он задал свой вопрос. Она буркнула:
– Все хорошо. Лучше не бывает.
– По-моему, нет, – осторожно сказал Биру и получил в ответ мрачный взгляд. Игураси отбросила собранные ветки и зашагала к нему – злой кролик перед оробевшим медведем.
– А если и нет, то что? Какое тебе дело, рыбоглазый? Чего пристал? Ай!
Игураси взвизгнула, запрыгала на одной ноге и повалилась на спину. Биру тоже отбросил хворост и склонился над ней. Что ж, законы кармы: Игураси со всей дури наступила на какой-то колючий куст, пока ругалась. Биру протянул руку к раненой стопе, но Игураси зашипела:
– Я сама! Ай! Больно! Мне больно!
– Я отнесу тебя к Дзие. Давай, забирайся ко мне на плечи… Игу?
Он умолк. Слезы лились, и сколько бы Игураси ни пыталась смахнуть их рукой, не останавливались. Плач кривил ее рот, и Биру не сразу удалось разобрать, что она бормочет:
– К ёкаю твоего Дзие… Отстань… не хочу никуда идти… не хочу, чтобы он шел!
– Кто? Куда?
– Аяшике. Не хочу, чтобы он вспоминал. Не хочу, чтобы он вел Хицу к Дракону.
– Но почему? Разве ты не видела, что творится? Он остановит бойню!
– Хицу сказал, что воспоминания могут свести Аяшике с ума. И те мерзкие монахи тоже говорили, что он сделал нечто ужасное, раз попросил тэнгу забрать память… Что с ним будет, если он вспомнит? Вдруг он умрет?
– Если бы было так, Хицу не стал бы…
– Манехиро, возможно, убил мать Хицу! – голос Игураси окреп. – Думаешь, Хицу не злится? Думаешь, не хочет ему отомстить, как мстит за всех павших Шогу? Ты видел, во что он превращается в гневе?
– Прекрати!
– Он на все пойдет, чтобы найти дракона!..
– Кто тебе это нашептал? Хока? Маття?
– О-о-о, точно не Маття! – Обезьяний смех резанул по ушам – тот, по которому Биру, как он думал, скучал. – Ты что, не видел, как она его руки схватила, как смотрела на него?
Значит, ему не почудилась обида Игураси в тот день. Значит, и в ее груди шевелится демон ревности. Почему ему больно об этом думать? Почему он слушает бредни о Хицу, когда имеет полное право ударить ее за подозрения? Биру прорычал – но получилось сдавленно:
– Значит, это Фоэ тебе голову заморочил?
– А в чем он не прав? – дерзко спросила Игураси.
Она поднялась на ноги.
– Ёкай, как больно!
Он предложил свою руку, но Игураси отмахнулась, схватила хворост и заковыляла к лагерю.
Биру еще долго бродил между деревьями, хотя собрал уже огромную гору веток – хватило бы на пять костров. Он не видел, чтобы Игураси крутилась около Фоэ, но вспомнил, что именно она раскричалась в «Пляшущем журавле» о том, что Укири готовится напасть на Гираду. Фоэ об этом не знал, и вряд ли кто-то ему проболтался. Что, если Игураси решит рассказать Фоэ, а тот доложит Нагаре? Тогда Нагара уже не попросит, а прикажет вернуться в столицу. Вряд ли Игураси понимает, как сильно Нагаре нужен Хицу – не как сын, а как единственный внук сёгуна, способный объединить сомневающихся даймё. Сможет ли Хицу отказать? Может ли кто-то, кроме Шаэ Рю, остановить грядущее кровопролитие?
И во всем этом будет виновата даже не девчонка, а тупой буракади, который не решился ей противостоять.
Теперь Биру следил за Фоэ и Игураси. Те, как обычно, внимания друг на друга не обращали. Игураси шла рядом с Хокой. Ни единым взглядом Фоэ и Игураси не обменялись, но Биру все же решил держаться Фоэ, пусть тот косился на него с подозрением. Еще бы: к буракади, рыбе безмозглой, Фоэ благосклонен не был.
Но неожиданно помог Аяшике: он и Фоэ плелись в хвосте отряда, болтая о театре. Биру присоединился к ним, сделав вид, что заслушался. Когда Фоэ недовольно сморщился, Биру вспомнил о театрах Бракадии и принялся пересказывать на бракадийский лад гирадийские пьесы, какие только знал. Впрочем, Аяшике и Фоэ
