Девчонка как ни в чем не бывало поднялась, вытерла слезы и скользнула следом.
Деревня и ее угрюмые жители отняли веселье, с которым Шогу шли все эти дни, и даже два купленных коня не подняли никому настроение. Лошади в Гираде и Укири были редкостью и полагались даже не высокородным особам – те предпочитали передвигаться в паланкинах, – а воинам. Этих коней, видимо, нашли после очередной бойни и хотели как можно скорее продать: прокорм обходился дорого. О том, как из них выбили боевой дух, говорили шрамы и проступившие кости.
– А это правда, что у Дракона можно будет попросить желание? – спросил Аяшике, когда они покинули деревню и двинулись через пустошь.
Шогу переглянулись.
– Откуда ты знаешь? – спросил Соба.
– Теперь я многое узнаю из снов. Не переживай, монах, я не буду обижаться, что эту мелочь вы решили от нас утаить, – великодушно сказал Аяшике. – Так что вы будете просить? Хицу – ясно, Соба – прекрасных гейш…
– Я попрошу, чтобы он сделал мои глаза зоркими, а руки научил стрелять, как Манехиро! – отозвался Танэтомо и тут же прикрыл рот, подумав, как оскорбительно это может прозвучать для Аяшике. Но тот лишь согласился:
– Я тоже не прочь научиться стрелять.
– А я попрошу, чтобы он нашел моего отца. Тот бросил нас, когда я родился, – сказал Ринго. – Если этот мерзавец еще жив, я наведаюсь к нему и снесу гнусную башку.
– А я попрошу, чтобы пьяницы не калечили своих дочерей, – добавила Хока. – И чтобы люди перестали отворачиваться от чужой беды.
– Хока, – начал было Хицу. Но Хока остановилась, а за ней замерли и все остальные, глядя, как она делает то, чего не делала при них никогда, – снимает повязку.
Верхняя половина лица Хоки была обычной, человеческой: злые глаза уже немолодой женщины и насупленные редкие брови. Но вид нижней, той, которую скрывала повязка, заставил Игураси отпрянуть. Рот Хоки был огромным, словно его растянули и вывернули губы, из-за которых высовывались желтые загнутые клыки. Стало ясно, почему она так редко говорила и шепелявила, почему ела, отсев от остальных, и почему, даже когда была спокойна, от нее веяло угрозой.
– Мой папаша выдал меня замуж за сына соседа, когда мне было тринадцать лет, – сказала Хока. – Всю жизнь я не видела ничего, кроме побоев, а пропитание добывала сама – воровала. Мой муж показался мне избавителем: он не колотил меня, кормил и одевал. Я любила его, как никого в жизни… но спустя пару лет он стал вести себя так же, если не хуже. А потом я узнала, что он собирается развестись со мной, потому что я потеряла троих его детей, и уже подыскал себе невесту из хорошей семьи. Я сошла с ума от ревности! Я набросилась на него, но он оказался сильнее. Выволок меня на улицу и там продолжал избивать, пока остальные смотрели, а мой отец кричал: «Сильнее! Бейте сильнее эту тварь!» Потом отец стоял перед ним на коленях и умолял простить за негодную дочь… Но мне дали уйти в леса. Несколько дней я могла только молить всех богов о смерти. А потом, склонившись над лужей, я увидела в отражении, что стало с моим лицом. Я стала жить ненавистью к отцу и мужу. Я скиталась и воровала, умело, надо признать. Но с таким обликом ничего больше не остается… Спустя время меня нашла добрая госпожа из Одэ, не обозвала демоном, не прогнала. Она оценила мою ловкость и обучила искусству куноити.
Даже уродливый оскал не сумел скрыть нежность, с какой Хока произнесла последние слова, но в следующих брызнула злость:
– А потом ты, Хицу, взял меня к себе, сказав, что мы будем помогать таким, как я! И до этого года так оно и было!
– Если хочешь уйти – уходи, – ответил Хицу. – Я тебе не господин. Но ты знаешь, каков мой путь.
– Я верна клятвам. – Повязка снова легла на ее лицо. – Надеюсь, боров уяснил, что я попрошу у дракона.
– Твое желание благороднее, чем у Ринго, – пролепетал ошарашенный Аяшике.
Хока громко хмыкнула.
– Я уже сделала то, о чем мечтает Ринго. Отца, мужа, его новую жену и их детей я убила семь лет назад.
Остаток дня никто не проронил ни слова.
Спустя пять дней все вернулось в прежнее русло. Зазвучали осторожные шутки и нытье Фоэ. Впереди была деревня, на этот раз побольше, и Аяшике уже вслух мечтал об онсэне, а Игураси пообещала Иноуэ, что найдет для него самые сладкие рисовые шарики.
Но то, что открылось за холмом, перечеркнуло надежды Шогу. Вместо деревни их встретило пепелище. Обгоревшие дома были похожи на черные скелеты огромных тварей, разложенные каким-то безумным великаном друг рядом с другом.
– Дней шесть назад, – сказал Дзие, зачерпнув ладонью сажу. – Как раз когда мы были в Звонких Ручьях.
– Мы никого не нашли, – сообщили Танэтомо и Ринго, осмотревшие окрестности. – Ни живых, ни мертвых.
– Либо их увели в рабство, либо сожгли в другом месте, – бормотал Дзие.
– Может, просто пожар? Кому нужна эта деревня? – спросил Аяшике.
– Почему эти вопросы всегда задаешь именно ты? – прорычал Ринго. – Так делает Укири все десять лет! Сжигает деревни, чтобы местные не забывали о том, как виноваты!
– Он не укириец, Ринго! – крикнул Хицу, вставая между ними. – Никогда им не был! Хватит!
– Не будь его, мы бы, как раньше, следили здесь за порядком! – визгливо вставил Фоэ. Коротышка тяжело дышал, будто невидимые руки душили его – то был страх, но ярость оказалась сильнее. – Разве ты не видишь, Хицу? Как долго ты будешь притворяться, что тебя это не касается? Вернись в Одэ, как приказывал Нагара-сан! Вот твоя судьба!
– Нет, наша судьба теперь – ждать, пока кое-кто натрахается с кицунэ, – пробормотала Хока достаточно громко, чтобы все слышали.
– Да как вы сме… – взвился Танэтомо, но отступил, когда Маття пихнула его в плечо.
– Хицу прав. Мы должны любой ценой остановить бойню. Если Гаркан и все боги решили, что поможет нам только Шаэ Рю, – быть посему. Мой отец тоже не хочет напрасного кровопролития.
– Твой отец? – удивленно гаркнул Аяшике.
Биру все размышлял, когда же кто-то расскажет (или Аяшике догадается сам) о происхождении Матти – и вот этот час настал. Игураси не выглядела удивленной: в последнее время она и Маття стали так близки, что, очевидно, дочь даймё доверилась оборванке.
Маття кивнула. Раскрытая тайна подсветила ее красоту: теперь невозможно было не видеть в ней высокородную особу. Зная Аяшике, Биру мог поклясться, что тот корит себя за недогадливость.
– Ты
