– Тогда объясни, Зак. Со мной нет цыганки, которая бы угадала твою судьбу.
Закери бросил взгляд на карету и встретился с глазами Кэролайн, которая тоже на него смотрела. Осталось всего три дня до того, как придет известие из Вены и она уедет. Всего три дня, а тут приехали братья и осложнили еще больше то, что и так было запутано. Не говоря уже о том, что он не сможет устроить еще одно тайное свидание с Кэролайн.
– Я много думал, – тихо сказал он. – Об армии, например. Думал о том, почему я решил идти в армию, и понял, чего я хочу от жизни.
– И это тебе дадут коровы?
– Я могу это получить, составив план, и, следуя ему, увидеть, что он поможет развитию не только Уилтшира, но, возможно, и всей Англии.
– Стало быть, теперь ты филантроп.
– Если ты собираешься все обратить в шутку, я ничего тебе не буду рассказывать. Ты не тот, Шей, кто мне нужен, чтобы меня убеждать.
– Подумать только, – нахмурился Шей, – я мог бы сейчас быть занят покупкой столовой посуды.
Закери фыркнул.
– И ты считаешь мои планы идиотскими? Если не удастся увеличить надои молока, у меня еще останется мясо.
– Я не думаю, что Себастьян против твоего проекта. Он просто хочет узнать о нем побольше.
– И о том, не брошу ли я его на полпути. Не брошу. Я дойду до конца. И не могу сказать, что меня очень беспокоит, одобрит ли он то, что я делаю, или нет. – Как им объяснить так, чтобы они не подумали, что он сумасшедший? Как рассказать своим циничным братьям, что он никогда не чувствовал такого энтузиазма, и если бы удалось уговорить Кэролайн остаться, он считал бы, что нашел свой идеал.
– Я ему это передам. Но у меня есть вопрос.
– Какой?
– Ты здесь четыре недели. – Шей понизил голос. – Которую из девиц Уитфелд ты обрабатываешь? Мне бы не хотелось наступить на любимую мозоль.
Такое предположение могло принадлежать Себастьяну, но Закери решил, что для герцога это был слишком прямой вопрос.
– Познакомься с ними поближе, и тогда, возможно, решишь, что не следует меня оскорблять. – Закери мысленно похвалил себя за то, что ему удалось избежать прямого ответа. – Родителям с ограниченными финансовыми возможностями удалось вырастить семь очаровательных девушек, и я уважаю их за это. Наверное, им часто приходилось нелегко.
– Считай, что ты меня отчитал. Полагаю, однако, что тетя Тремейн не позволила бы, чтобы тебе сошло с рук что-либо неприличное, братец.
Пусть думает что хочет. Он не признается Шарлеманю, насколько важной для него стала Кэролайн. Он ее отпускает, и это лучшее, что он может для нее сделать.
Глава 22
– Но мистер Уитфелд!
– Как бы высоко, по вашему мнению, миссис Уитфелд, ни поднялся престиж нашей семьи среди соседей, мы не можем позволить себе еще один раут только потому, что к нам приехал герцог – между прочим, без приглашения.
Кэролайн вошла было в кабинет отца, но тут же повернулась, чтобы уйти. Меньше всего ей хотелось присутствовать при ссоре родителей. Особенно сейчас, когда она в ссоре с самой собой. «Только бы они меня не заметили», – взмолилась она, собираясь тихо прикрыть дверь.
– Кэролайн!
– Проклятие, – процедила она сквозь зубы, снова открывая дверь. – Да, папа?
– Твоя мать считает, что мы должны дать прием в честь приезда герцога Мельбурна. Твое мнение?
– Я не думаю, что герцог и лорд Шарлемань намерены оставаться в Уилтшире достаточное время, чтобы присутствовать на приеме. Им вряд ли удобно в комнатах Грейс и Вайолет. А Энн и Сьюзен не очень-то довольны, что Грейс и Вайолет их потеснили.
– Но если мы устроим вечер, им придется остаться! – Миссис Уитфелд комкала в руках платок и вряд ли слушала, что говорит дочь. – Еще ни у кого не было в гостях трех таких джентльменов одновременно. Отец смотрел только на Кэролайн.
– А на сколько, как ты думаешь, они останутся здесь?
– Герцог приехал лишь для того, чтобы узнать про планы Закери и убедиться, что его не принуждают остаться в Уилтшире.
– Принуждают? Как это?
Объяснить это будет труднее всего. У Кэролайн не было опыта общения с всесильными главами могущественных семей, но она знала точно, что герцог Мельбурн подозревает, будто она является причиной интереса Закери к разведению скота вообще и в Уилтшире в частности. И надо отдать ему должное, он был не так уж и не прав.
– У тебя семь привлекательных дочерей, папа, – улыбнулась Кэролайн, хотя ей было не до смеха.
– Ну и что? – вмешалась миссис Уитфелд. – У тебя и твоих сестер был месяц, чтобы заставить лорда Закери влюбиться в одну из вас, и что мы слышим? Ему более интересны коровы!
– Мама, эта программа может оказаться очень выгодной и полезной для нашей семьи. А ее успех повысит наш престиж в Уилтшире.
– Престиж? Среди кого? Среди фермеров?
– Не старайся, Каро, – сказал отец, открывая гроссбух. – Я уже много дней пытаюсь объяснить это твоей матери. Ей нужен зять, а не толстый кошелек.
– Нет, я хочу и то и другое! – Фыркнув, миссис Уитфелд вышла из кабинета.
– Мне жаль, что ты стала свидетелем нашего разговора с твоей матерью. Что я могу для тебя сделать? Я отложил двадцать фунтов на непредвиденные дорожные расходы, или, может быть, ты захочешь купить новое платье, чтобы произвести впечатление на твоего нового патрона.
– Мы еще не получили письма, папа. Спасибо за деньги, но я не вправе просить…
– Тебе не надо просить.
Слезы подступили к глазам Кэролайн. Она знала, как важны могут быть для семьи даже двадцать фунтов.
– Папа, – решилась она, – я знаю, почему приехал Мельбурн.
– Разве не для того, чтобы посмотреть на Димидиус?
– Я думаю, что из-за меня. Мистер Уитфелд закрыл гроссбух.
– Тебе известно, что годовой доход Мельбурна составляет более ста тысяч фунтов?
– Нет, я не знала. Но что…
– Какими бы полезными ни оказались Димидиус и все новое стадо для нас и для многих аристократических семей Англии, инвестиции в размере нескольких тысяч фунтов вряд ли его взволновали.
– Я не понимаю…
– Возможно, я в последнее время был слишком занят своими делами, но я не слепой, моя дорогая. Я знаю, что его светлость здесь вовсе не из-за коров. Расскажи мне все, что хочешь. Обещаю выслушать тебя и рассуждать здраво.
Она попыталась вспомнить свой разговор с Закери с точки зрения логики: он предложил ей альтернативу того пути, который она для себя выбрала, и она отказалась. Но логике не поддавалось чувство боли в груди при мысли, что она никогда его больше не увидит.
