Читаем без скачивания Живой пример - Зигфрид Ленц

— Вот в такой ситуации, — говорит Хеллер, — я вижу высший вариант примера. Разве коллега Пундт не согласен?

Бывший директор гимназии выходит из мрачного раздумья, все более решительно тряся головой. Нет, до конца он так и не понял, что имеет в виду его коллега, что-то такое он чувствует, есть у него кое-какие догадки, но в целом этот текст представляется ему недостаточно убедительным, недостаточно доказательным. Не считает ли господин Хеллер, что его героине больно оттого, что он так сильно притягивает ее за волосы? Прежде всего Пундт хотел бы знать, что делать школьнику с такого рода концепцией? Если он даже сообразит, в чем суть, ему останется разве что пожать плечами.

Внезапно все оборачиваются к окну: снаружи идет черный дождь, мимо лесов летят, валятся какие-то черные черепки и осколки и звучно хлопаются на землю, кажется, будто сыплются удары бичом.

— Шифер, — говорит Хеллер. — Это они заменяют на крыше негодный шифер.

Вместе с осколками вниз летят и целые пластины, они шипят на лету, как хищные птицы, когда те камнем падают на свою добычу; некоторые отлетают в сторону, ударяются о железные стойки, разлетаются вдребезги. Вдруг сверху летит ведро, оно гремит, звякает и катится по земле.

Рита Зюссфельд вскакивает, бросается к окну, но рабочих на крыше или на верхних подмостях ей отсюда не видно. Теперь сверху падает молоток, а за ним, с глухим звуком, словно сбрасываемый с крыши снег, опять сыплется шифер.

— Интересно, — говорит Хеллер, — когда полетит первый кровельщик?

А Пундт на это замечает, похоже со знанием дела:

— Это народ склочный, может быть, на них вредно действует высота.

Рита Зюссфельд снимает со стены стрелометательную трубку черного дерева и, приставив ее к глазу, как подзорную трубу, с забавной гримаской смотрит в окно наверх.

— Теперь, когда нам столько всего приходится толковать, — говорит она сдавленным голосом, — и мы уже так в этом понаторели, почему бы нам не попробовать для смеху истолковать и то, что происходит там, наверху? — Она приставляет трубку ко рту и нацеливает ее едва заметное дуло на Хеллера. — Вы не согласны со мной, коллега? Ваш случай ясно показывает: мало видеть и слышать, все увиденное и услышанное надо еще истолковать. Дело без толкования ничего не стоит, событие без объяснения неполноценно, идея без комментария ни о чем не говорит. Раньше люди жили себе, и все. Теперь жизнь — это лишь повод для толкования. И при этом, господа, возникают неслыханные потери. Ну вот мы толкуем, интерпретируем, объясняем, мы делаем это профессионально, многие из нас этим живут, а что получается в итоге? В лучшем случае приблизительные данные. Мы сбрасываем покрывало и поднимаем занавес. Раздеваем луковицу — слой за слоем, — добираясь до сердцевины. Что значит толковать? Мы решительно открываем раковину — она пуста, любуемся перламутром, но он не дает ответа. Тогда мы подносим ее к уху — шумит? Значит, можно сказать: это море.

Двигаясь от окна к столу, высматривая себе цель — теперь она держит трубку у рта, наподобие флейты, — доктор Зюссфельд делится с изумленными коллегами своими сомнениями, сомнениями далеко не новыми, ибо она начинает издалека, признает, что толкование поступков, характеров, идей всегда казалось ей делом спорным; чаще всего это приводит к невразумительному «с одной стороны — с другой стороны». Если бы толковать значило овладеть чем-то по-новому, еще раз подтвердить, что противоречие неустранимо, если бы это было равносильно собственной находке, тогда она, Рита Зюссфельд, возможно, и не возражала бы. Но чем это кончается почти всегда? В принудительном порядке раскрываются тайны, доставшийся нам в наследство мрак искусственно освещается, противоречия сглаживаются. Все выясняется, регистрируется. А результат? Мы дотолковались до того, что наша жизнь стала проясненной скукой.

Валентин Пундт что-то бурчит; постукивая острием шариковой ручки по блокноту, он ссылается на свой возраст и утверждает, что все это рассуждение представляется ему весьма сомнительным.

— Вы пытались, дорогая коллега, истолковать толкование. Так действительно может сложиться впечатление, что наша работа никому не нужна и вообще нелепа. Позвольте мне сказать по этому поводу, что для меня «толковать» и «различать» — понятия близкие, а умение различать — одно из важнейших средств ориентации в мире.

— Это, безусловно, так, — говорит Хеллер, — а чтобы нам было что различать, хорошо бы теперь, пока мы не затолковали все насмерть, послушать последнее предложение. Вдруг оно сразу избавит нас от всех забот. У вас разве нет предложения?

— У меня? Хоть я и опоздала, — говорит Рита Зюссфельд, — я тем не менее подготовилась, правда, читать мне нечего, готового текста у меня нет, я даже не знаю, был ли этот эпизод уже кем-то описан.

— Вы что, сами его придумали? — спрашивает Хеллер и в восторге от своей идеи добавляет: — Может, наше спасение именно в этом? Самим сочинить себе пример?

— Нет, эту историю мне рассказали, ее можно было бы назвать «Дезертирство», надо только еще написать текст.

— «Только еще» — это мило, — замечает Хеллер, но Рита, не обращая внимания на эту реплику, продолжает:

— Здесь перед нами Люси Беербаум на вершине своей славы, она заместитель директора института, пользуется величайшим авторитетом среди специалистов, ее недавно опубликованная работа «Цель и случай» попала в число бестселлеров, но это, разумеется, еще не начало истории, на мой взгляд, ее бы следовало начать так:

— Люси Беербаум и ее ассистент Райнер Брахфогель сидят в вагоне узкоколейки и медленно поспешают — пятнадцать километров в час! — на диспут, на субботний диспут. Одна евангелическая академия пригласила выступить известную исследовательницу, но не только ее; устроите ли просили ее взять с собой какого-нибудь сотрудника или соратника, и Люси Беербаум выбрала среди своих ассистентов человека, который до сих пор подвергал работу института наибольшим сомнениям. Тема диспута — наверно, в сто семидесятый раз — «Вера и наука». Как всегда, будут присутствовать представители радио и дружественной прессы, на этот раз удалось привлечь и телевидение.

Пока поезд ползет по нагорью, мимо фруктовых садов и пастбищ, наши пассажиры беседуют, беспрестанно, не по своей воле тряся головой. Да, так о чем же они беседуют? Предположим, о таких вот академиях, куда добраться всегда невероятно трудно и где ставят себе высокую цель: открыть людям глаза; там каждый к началу новой недели обретает тревожаще новый взгляд на проблемы нашей эпохи. Пока что картина вам ясна? Хорошо.

Профессор Беербаум и ее ассистент выходят на конечной станции, представляющей собой туалет, увитый диким виноградом; здесь их встречает молодой, но уже согбенный великан, называет им свое имя — доктор Туррини — и с меланхолической улыбкой спрашивает, как они доехали, нимало не интересуясь ответом. Они бы не удивились, если бы он предложил им остаток пути проехать на велосипеде, но оказывается, у доктора Туррини есть машина, правда, такая малюсенькая, что Люси Беербаум с удивлением спрашивает, не создана ли эта модель специально для экспорта в страны, населенные пигмеями?

До академии они едут молча; по проселочной дороге, по аллее, обсаженной тополями, по мощеному двору подкатывают к бывшему дворцу какого-то курфюрста. Возле парадной лестницы в нетерпеливом ожидании прохаживается ректор академии доктор Хёльцген. Видно, что это человек решительный и властный, так и кажется, что сейчас он подхватит под мышку маленький автомобильчик, внесет его в дом и вытрясет пассажиров в разные комнаты.

Ректор приветствует их. Большая честь и т. п. Конечно, благодарность тоже. Мы возлагаем большие надежды, все с нетерпением ждут. Он никому не уступит почетную обязанность проводить уважаемых гостей в приготовленные для них комнаты. Где-то в глубине дома женский хор репетирует хорал «О высшая радость», в коридорах застоялся запах восковых свечей и лизола. Двери комнат без ключей. В каждой из них на столе — корзиночка с фруктами, тупой нож и салфетки из удивительно жесткой бумаги. Доктор Хёльцген рекомендует им до ужина отдохнуть или прогуляться по саду, осмотреть здание; как им будет угодно; но так или иначе Люси и Райнер Брахфогель приглашаются на общий субботний ужин, сигнал будет дан гонгом.

Собирается ли Люси переодеваться? Скорее всего, она останется в том же хлорофиллово-зеленом костюме, в тех же удобных черных туфлях, свою пузатую сумку она тоже менять не намерена, она так привыкла находить в ней все, что может вывести человека из затруднения, — мелочь, и пачки бумажных носовых платков, и таблетки от всевозможных видов боли. Дорогу в столовую ей самой искать не надо, с ударом гонга за ней является доктор Хёльцген, полный какой-то лихорадочной веселости, ни одну фразу он договорить до конца не может.