Затем, изменив тон, он сказал с упреком:
– Мадемуазель Марианна, вы могли бы сразу сказать мне, что пишете месье Бофору, и я не мотался бы понапрасну. Я поехал бы прямо в Байонну.
– Почему же? – удивленно спросила Марианна.
Гракх покраснел. Его доброе лицо, уже загоревшее от долгой езды верхом, стало кирпично-красным. Он отвел глаза и поежился, стесняясь как пристального взгляда Марианны, так и своего древнеримского одеяния.
– Надо сказать, – с трудом начал он, – что месье Бофор и я все время переписывались, да, это может вас удивить, но это так. В тот день, когда он уехал после истории в каменоломнях Шайо, он позвал меня к себе в гостиницу. Он дал мне приличную кучу денег и затем сказал: «Гракх, мне надо ехать, и я думаю, что мой отъезд не принесет большого огорчения мадемуазель Марианне. Она скоро забудет меня, но я успокоюсь только тогда, когда узнаю, что она счастлива… окончательно. Так вот, если ты согласен, я тебе сообщу, когда вернусь во Францию, а ты пришлешь мне письмо в указанное место, чтобы я знал, все ли в порядке, не грозит ли ей какая-нибудь беда, не…»
– О! – с негодованием прервала его Марианна. – Итак, ты служил ему шпионом, да еще вдобавок он заплатил за это дельце!
– Нет! – возмутился юноша, всем видом стараясь сохранить достоинство, насколько это позволяло его одеяние. – Не надо путать! Деньги – это в благодарность за то, что я сделал в Шайо. Что касается остального… ладно, если хотите знать, цветы вечером в театре Фейдо, это я их купил и принес вместе с запиской по его приказу!
Букет камелий! Значит, он был все-таки от него! Марианна вспомнила охватившее ее волнение при виде его на ее столе в уборной, а также радость и разочарование, когда она увидела, что Язона нет в зале. Вместо друга она заметила Франсиса…
Вспомнив об испытанном в ту минуту ужасе, Марианна совсем забыла свое недавнее возмущение. После всего это было скорее трогательно: заговор двух мужчин, заботливость Язона, верность Гракха его товарищу по ночной схватке… И затем, это было наилучшим предзнаменованием того, что она ждала от американца.
– Итак, – сказала она с ласковой улыбкой, – к тебе приходили письма от него. Где же ты получал их?
– У моей бабушки, – сознался Гракх, краснея еще больше, – прачки на дороге Восстания.
– Но тогда, если ты знал, что он должен прибыть в Байонну, почему ты не отправился прямо туда? Неужели ты не догадался, что дело идет о нем, когда я послала тебя к господину Паттерсону?
– Мадемуазель Марианна, – с важным видом ответил юноша, – когда вы отдаете мне приказ, я не обсуждаю его. Такое у меня правило. Я-то подумал об этом, но раз вы мне сразу не сказали, значит, у вас были причины.
Против этого доказательства скромности и послушания нечего было возразить. Марианна слегка поклонилась.
– Прошу у тебя извинения, Гракх, я сделала глупость, и ты прав. Ты верный друг. Теперь скажи поскорей, что ответил господин Бофор, когда ты вручил ему мое письмо?
С нетерпеливой радостью ребенка она без церемоний села прямо на кровать. Но Гракх покачал головой:
– Я не встретил его, мадемуазель Марианна. «Волшебница моря» за двенадцать часов до моего приезда отправилась неизвестно куда… Все, что мне могли сказать, это что она взяла курс на север.
Вся только что охватившая Марианну радость исчезла, уступив место прежней тревоге.
– Что ты тогда сделал? – спросила она с внезапно пересохшим горлом.
– А что я мог делать? Вернулся галопом в Нант, думал, может, месье Бофор там пристанет. Отдал письмо месье Паттерсону и стал ждать. Но ничего не дождался.
Марианна опустила голову, охваченная горьким разочарованием, скрыть которое у нее не было сил.
– Итак, – прошептала она, – все кончено. Он не получит мое письмо.
– А почему нет? – запротестовал Гракх, придя в отчаяние при виде скатившейся по щеке Марианны слезы и едва не уронив свое одеяло. – Он получит его скорей, чем если бы он жил в Америке. Месье Паттерсон сказал, что такого не бывает, чтобы он прошел мимо Нанта без остановки. Он сказал, что у «Волшебницы моря» должно быть срочное дело, но она обязательно зайдет в Нант. Я мог бы еще подождать, но уже стал бояться, что вы волнуетесь. И я был прав, – рассудительно добавил он, – раз вы считали меня мертвым… В любом случае, – продолжал он с силой, стараясь вернуть Марианне уверенность, – консул обещал сказать всем капитанам проходящих кораблей, чтобы при встрече с «Волшебницей» передали, что в Нанте ее ждет срочное письмо. Так что не огорчайтесь!
– Ты славный мальчик, Гракх, – вздохнула, вставая, немного успокоенная Марианна, – и я вознагражу тебя по заслугам.
– Да чего там! Вы довольны? Это правда?
– Правда, правда. Ты сделал все, что было возможно сделать. Остальное не в наших силах. Теперь отдыхай… Сегодня вечером ты мне не нужен.
– В самом деле, – с обидой воскликнул Гракх, – как же вы обходились эти дни без меня? Вы нашли мне заместителя?!
Марианна пожала плечами и улыбнулась:
– Очень просто, мой мальчик. Я никуда не выходила, вот и все. Ты прекрасно знаешь, что ты незаменим…
И, оставив просиявшего при этих словах Гракха, Марианна направилась к себе. Но тут же встретила Жерома, более мрачного, чем обычно. С вытянутым лицом он ожидал у подножия лестницы в такой угнетенной позе, словно произошло какое-то стихийное бедствие. Марианна прекрасно знала, что ничего не случилось, и обычно ее забавляла странная склонность мажордома с самым зловещим видом извещать об обыденных вещах: визите кого-нибудь из друзей или приготовленной трапезе, но сейчас нервы у нее были напряжены до предела, и фигура Жерома вывела ее из себя.
– Ну, что еще? – воскликнула она. – Лошадь потеряла подкову или же Виктория испекла к ужину яблочный пирог?
Подавленность мажордома вдруг сменилась оскорбленным изумлением.
Торжественным шагом он направился к столику, взял с него серебряный поднос с письмом и подал его своей хозяйке.
– Если бы мадемуазель так не торопилась, – вздохнул он, – я имел бы возможность вручить мадемуазель это срочное письмо, которое отдал мне покрытый пылью гонец незадолго до возвращения нашего кучера.
– Письмо?
Это был узкий пакет, запечатанный красным воском, очевидно, проделавший дальнюю дорогу, ибо его плотная бумага была измята и загрязнена. Коснувшись его, пальцы Марианны задрожали. На печати отчетливо был виден только крест, но она сразу узнала почерк крестного. Это письмо было ее приговором, более ужасным, может быть, чем смертный приговор.
Не вскрывая письмо, Марианна очень медленно поднялась по лестнице. Она всегда знала, что наступит день, когда оно придет, это послание, но так надеялась, что у нее к этому времени будет готов ответ! И теперь она по возможности старалась оттянуть момент, когда оно будет вскрыто, момент, когда ее глазам откроются строки, таящие ее судьбу.
