что привыкла к Горину? От этой мысли морщусь с улыбкой на лице.
А ещё, лёжа вот так у спины Тимура, я могу рассмотреть узоры татуировок, виднеющиеся из-под рукава его футболки. Я видела эти тату, но никогда в упор не разглядывала. А сейчас чёрные рисунки непривычно близко ко мне. Чуть ниже предплечья у Тима выбиты голые ветви какого-то дерева. Это острые, резкие линии, к которым, кажется, притронься — и поцарапаешься. И я не касаюсь их. Хоть и очень хочется.
Даже сжимаю пальцы, чтоб они так не зудели. Сжимаю и наконец прихожу в себя. Возвращаюсь в реальность, что ждёт меня за пределами этого дивана.
Мне надо домой.
За окнами веранды уже не слышны ни ветер, ни дождь. Всё стихло. Да и свет фонаря больше не падает на диван. Веранда словно в сером тумане, а значит, сейчас раннее утро. В конце апреля светает обычно около пяти, а маршрутки до Ростова ходят с шести утра точно.
Я должна бежать…
Каждое моё движение осторожнее, чем у сапёра. Медленно, не сводя взгляда с коротко стриженного затылка, я отодвигаюсь к краю дивана. Правда, эта рухлядь решает издать противный скрип. Я каменею, боясь моргнуть, а Тимур шумно втягивает носом воздух и… всё. Он не двигается и не переворачивается. Продолжает спать дальше.
Подождав ещё какие-то секунды и не переставая смотреть на Тимура, я всё-таки выползаю из-под пледов, укрывающих нас обоих. Потом аккуратно поднимаюсь и с дивана.
Я сразу же ощущаю холод, царящий на веранде. Через слои одежды он мгновенно добирается до моих костей. Желание нырнуть под покрывало к Тимуру появляется сразу же. Рядом с ним ведь так тепло… Я даже бросаю взгляд через плечо: Горин укрыт пледом и сладко спит на старом диване.
Но тут же себя одёргиваю. И чего я жду? Пока он проснётся? Я же до пепла сгорю от смущения, если сейчас Тимур откроет глаза и просто спросит, как мне спалось.
Только вот дома меня ждёт тяжёлый разговор с мамой.
Надеваю кроссовки, хватаю рюкзак, запихиваю в него всё, что вчера было высыпано оттуда, беру ветровку, свой разряженный телефон и даже лишний раз не дышу. Не хочу разбудить Тимура.
К двери иду на цыпочках. Но возле неё всё-таки приходится застыть. Я слышу у себя за спиной скрип дивана. По моим позвонкам сразу же проскальзывают холодные мурашки.
Снова не дышу, когда оборачиваюсь. Скинув с себя плед, Тимур уже по-хозяйски развалился на диване в позе звезды. Но он по-прежнему спит. Лицо расслаблено, выразительные губы слегка приоткрыты, широкая грудь плавно вздымается и опускается. А край чёрной футболки задран и оголяет крепкий живот с тёмной дорожкой волос.
Мне бы не глядеть на неё, но я краснею и смотрю именнотуда.Алею до самых кончиков ушей. Я ведь вижу, что с мужской физиологией у Тимура всё отлично. Ширинка его джинсов весьма заметно и вызывающе приподнята.
Стыдливо кусаю губы и отвожу взгляд. Я должна рвать когти на вокзал!
Беззвучно выдыхаю и заставляю себя выскользнуть с веранды в серое утро, тихо прикрыв за собой дверь.
***
Я оказываюсь права. Часы на автовокзале показывают половину шестого утра. Я успеваю на первую маршрутку до дома.
Но всю дорогу нахожусь в какой-то прострации. Мне нужно придумать, что сказать маме, а в голове только мысли о Тимуре. Не выходит сосредоточиться. Я то и дело возвращаюсь в то тепло, от которого сегодня проснулась. Вспоминаю сопение у себя в волосах, ощущение чужого, мощного тела рядом, сильных рук. Думаю об этом и рассыпаюсь. Хочется просто закрыть глаза и позволить этим чувствам себя поглотить.
Поэтому, когда я оказываюсь перед дверью своей квартиры, всё ещё не знаю, что говорить маме, как оправдываться.
Несколько минут я просто топчусь на лестничной клетке. Перевязываю хвост на затылке, тру холодными ладонями лицо, пытаюсь нацедить хоть немного слюны во рту, чтобы так противно не сушило горло. Даже снимаю с себя ветровку и запихиваю её в рюкзак, потому что меня кидает в удушающий жар от страха зайти в дверь перед собой.
Но сделать это приходится. Руки мои трясутся, когда костяшками пальцев несколько раз стучу по железному полотну.
Успеваю сделать всего три стука, как дверь в квартиру распахивается. Я будто бы получаю удар под дых. Прекращаю дышать на одном резком вдохе.
На пороге стоит моя мама: босая и закутанная в старый домашний халат. Бледная, светлые волосы растрёпаны, под опухшими глазами синяки.
Мы смотрим друг на друга, застыв по разные стороны порога квартиры.
— Мам… — я решаюсь сделать неуверенный шаг вперёд.
Она послушно отступает, пропуская меня в коридор. Я сразу же закрываю за собой дверь, встав на придверном коврике, и волна вины обрушивается на мою голову.
— Мам, прости, — шепчу, чувствуя, как в груди всё сжимается в ком.
— Где ты была? — сверлящим взглядом мама осматривает меня с ног до головы.
Что мне ответить? Я не знаю. От вида мамы и ощутимого запаха успокоительных, что уже успел проникнуть мне в лёгкие, голова становится совсем пустой.
— Я… — мямлю и мнусь на пороге. Пальцы сильнее сжимают лямку рюкзака, висящего у меня за спиной. — Мам, со мной всё нормально.
Она молчит. Лишь шумно дышит, скрестив руки у себя на груди, а опухшее лицо со следами плохого сна каменеет на моих глазах.
— Где ты была всю ночь, Аня? — холодно цедит мама.
Я с трудом сглатываю и проталкиваю в себя дерущее горло ощущение. Голова отказывается придумывать хоть какие-нибудь адекватные идеи.
— У Сони, — бормочу я, пряча взгляд в носы своих кроссовок.
Но меня резко ведёт вперёд. Я даже теряю равновесие на какие-то доли секунды. А это мама дёргает меня к себе, схватив за рукав. Я ошалело поднимаю на неё взгляд. Она очень грубо стаскивает с меня рюкзак, бросает его на пол в коридоре, а потом с такой же грубостью хватает меня за руки. Поочерёдно мама закатывает рукава моей толстовки до локтей. И делает это так резко, что слышен треск ткани.
— Ты чего? — ошарашенно шепчу я, наблюдая, как мама с остервенением осматривает мою кожу на внутренних сгибах локтей.
— Я не знаю, что думать, — шипит мама, перестав стискивать мои запястья. Отступает, пронзая рассерженным взглядом. — Ты не ночевала дома, не отвечала на звонки. Где ты была и с кем?!
Мысленно я отчаянно взываю к своей голове. Мне нужно
