что-то сказать. Должна же я как-то оправдаться...
— Я была у Сони, — повторяю тихо. Правда, решаюсь всё же добавить: — С девочками.
— С какими девочками?
— Одногруппницами.
— Ты же врёшь мне, Аня! Я разве воспитывала тебя лгуньей? Где ты была?! С парнем?! — голос мамы повышается, лицо краснеет.
Я впервые вижу её такой. И этот злой блеск в глазах тоже вижу первый раз. Он пугает. Мне действительно становится не по себе. Говорить маме правду нельзя во что бы то ни стало. Наверное, именно это и провоцирует меня наконец-таки начать думать и врать…
— Нет, — отчаянно трясу головой, отрицая слова мамы. А дальше всё летит с моего языка без запинки: — Мы с девочками готовили проект по философии, у Сони было вино, они пили, я тоже решила попробовать. Чуть перебрала и заснула.
Я замолкаю и, хлопая ресницами, смотрю на маму. Сама не понимаю, откуда такое взялось в моей голове. Жду реакции с диким желанием вжаться куда-нибудь в угол. Понятия не имею, что сейчас будет…
Но из двух зол я инстинктивно выбрала наименьшее. Правда про нашу дачу и живущего на ней Тимура точно обернётся большим скандалом, чем обвинение самой себя в распитии алкоголя.
А мама молчит. На её лице сначала появляется оторопь, а потом и недоумение. Нахмурившись, она разглядывает меня так, словно видит в первый раз. В тесном коридоре нашей квартиры мне становится очень душно. Противные, липкие капельки пота стекают по моей спине.
— Ты пила вино? — жёстко спрашивает мама.
Я снова с трудом сглатываю. Но мне нужно продолжать врать.
— Прости, — почти шепчу. — Мне стыдно, что так вышло, — хоть здесь говорю как есть. — Я заснула, а телефон мой действительно разрядился. Мам, знаю, ты сейчас злишься. Я заставила тебя переживать и…
— Там были мальчики? — она грубо меня обрывает.
— Нет, — уверенно верчу головой.
— Врёшь! — Мама аж дёргается, сжав кулаки. — Тебя споили там?
— Да ничего такого не было!
А её уже понесло. Глаза расширяются, наполняются паникой, а голос — истерикой.
— Сколько парней там было? Кто-то тебя трогал? Может, ты просто не помнишь. Или тебя запугали. Мне ведь сразу эта Соня не понравилась. Я же как чувствовала…
— Мам! — Я не выдерживаю и кидаюсь к ней. Обхватываю её за плечи, заглядывая в раскрасневшееся лицо. Кажется, она совсем меня не слышит. — Ничего такого со мной не было. Я жива, здорова. Я дома. Мне правда стыдно, что не пришла ночевать. Но ведь мне уже восемнадцать и…
— И что? — мама ловит мой взгляд. Глаза её широко распахнуты. — Мы же с тобой столько раз обсуждали, что никаких гулянок. Тебе надо учиться. А ты что? Бухаешь на чужих хатах? Шляешься с кем-то по ночам? Сейчас ты вино где-то пробуешь, а потом что? В оргиях участвовать будешь? — мамино шипение как крепкая оплеуха.
Я не ожидаю таких слов. Они звучат дико. Отшатываюсь от мамы, готовая задохнуться от накатившей волны возмущения.
— Мам, ты чего? Я же извинилась.
А моя родительница сжимает губы в одну тонкую линию. Смотрит на меня со всей строгостью. Я даже вижу, как её шея покрывается пятнами.
— Будешь теперь отчитываться за каждый шаг, — чеканит мама, вскинув подбородок. — Без моего разрешения из дома ни ногой. Не воспитала я тебя, видимо, порядочно. Значит, начну перевоспитывать сейчас. После пар - сразу домой. Будешь отзваниваться мне. Никаких лишних прогулок. Поняла?
От такого стального тона у меня противно сжимается желудок, а в груди поднимается буря. Сейчас мне никак нельзя сидеть дома под присмотром мамы. Мысль, что мои поездки в Богудонию окажутся под запретом, как нож по нервам.
— Я теперь под домашним арестом? — спрашиваю, а дрожь в голосе скрыть не могу.
— Да! — холодно бросает она. — Именно так. Теперь живо переодеваться, завтракать и помогать мне с уборкой квартиры.
Сверкнув глазами, мама стискивает челюсть и демонстративно покидает коридор, скрывшись на кухне. И заодно ещё хлопает дверью.
А у меня от её ответа подскакивает в груди сердце. И, пускай получить наказание за ночёвку вне дома было предсказуемо, слёзы всё равно собираются в уголках глаз. Свою вину я понимаю, но сидеть дома?
Едва не срываюсь, чтобы выпалить маме вслед громкое и протестное: «Нет!»
Но вовремя сжимаю ладони, вдавливая в них ногти. Никакого развития скандала. Нельзя всё усугублять.
Мне ничего не остаётся, кроме как снять кроссовки, поднять брошенный мамой посреди коридора рюкзак и на ватных ногах плестись к себе в спальню.
Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, а через секунду уже стекаю к полу. Усаживаюсь на него и лишь тогда понимаю, как сильно меня колотит.
Тело, голова — да я вся становлюсь какой-то тяжёлой. Что-то я устала врать. Моё враньё как трясина, которая засасывает в себя ещё сильнее при каждой попытке выбраться из неё.
И сколько мне ещё нужно этой лжи, чтобы скрыть то, что происходит со мной за стенами этого дома? Сейчас я вру всем: маме, Соне, преподавателям, что будут спрашивать меня о пропусках. Лгу всем, кроме Тимура.
Тимур!
Мне хватает всего нескольких мгновений, чтобы подорваться с пола, найти в рюкзаке телефон и броситься к розетке с торчащим из неё зарядным устройством у изголовья кровати.
Прямо в грязной одежде сажусь на неё и подключаю мобильный к белому шнуру. Нетерпеливо жду, дёргая ногой, пока разрядившейся до ноля гаджет сможет включиться. И, как только загорается экран, я вижу на нём значок нового сообщения от Тимура.
Пульс подскакивает. Лицо пылает. Губы тут же становятся сухими. Все мамины выпады в мой адрес вдруг кажутся чем-то далёким, когда я открываю сообщение от Горина, отправленное мне более получаса назад.
«Ань, ты где? Уже дома?»
А сам Тимур был в сети буквально только что. Удивительно, что он не спит. Я сразу же пишу ответ:
«Привет. Я дома»
Но отложить телефон не успеваю. Надпись«онлайн»под ником Тимура появляется мгновенно и так же быстро сменяется на«печатает…».
«Не слышал, как ты исчезла. Почему не разбудила? Я бы отвёз тебя до города».
Отвёз до города? Тимур явно ещё не протрезвел, ибо
