Узкая дверь без скрипа отворилась. Стражник толкнул замешкавшегося пленника, и тот, едва успев пригнуться, чтоб не удариться о косяк, переступил порог и очутился в светлой чистой горнице. Быстро оглядевшись и найдя взглядом икону, он истово перекрестился, неуклюже двигая связанными руками, и уставился на сидевших за крепким столом людей, из которых никто ему не был знаком.
С нескрываемым интересом люди, которым князь поручил вести дознание, рассматривали вошедшего. О его прегрешениях все они были хорошо осведомлены и теперь сами получили возможность убедиться в правоте тех, кто говорил о злобе и коварстве Кузьки Косого.
Молчание длилось всего несколько мгновений, но оно показалось обеим сторонам очень долгим.
— Поклон вам, бояре, — не в силах более выдержать изучающие взгляды, сказал хриплым голосом Кузьма и низко поклонился.
— Вот и свиделись мы с тобой, Кузька, — намеренно не отвечая на приветствие, будто его и не услышал, проговорил мрачно воевода. Он про себя отметил, что и крестное знамение выглядело чересчур нарочито, и поклон, отвешенный главарем татей, был не достаточно глубок и сделан вроде как из одолжения, а не из уважения к собравшимся мужам. — Давно о тебе народ говорит, — проговорил Егор Тимофеевич, рассматривая Кузьку исподлобья.
— Мало что народ говорит, — нагло вставил слово Кузька, — только не всему верить‑то надобно.
— Посмотрим, кто прав окажется, — внешне невозмутимо сказал Егор Тимофеевич, которого сильно задело то, что Кузька говорит с ним, нисколько не смущаясь и, кажется, ничего не страшась. — Ежели кто один слово сказал, может, и в самом деле этому слову веры было бы мало, но вот только о тебе со всех сторон молва черная идет. От нее ты вряд ли отмоешься.
— Что ж заранее меня с грязью мешать, — проговорил Кузьма все так же невозмутимо, — ты б, боярин, меня самого сначала порасспросил, может, я не так и замаран, как молва утверждает. Неужто неведомо, как людишки из зависти да корысти очернить могут?
— Для того тебя, Кузька, сюда привели, чтоб расспросить да всю правду выведать, — заметил воевода, которого все больше злил этот самоуверенный человек.
— У меня никаких тайн нету. Какие тайны у сирого и убогого? — ответил спокойно Кузька, радуясь в душе, что догадался с толком провести время в своей темнице и приготовиться к дознанию, которое, по его мнению, оказалось не таким страшным, как ему представлялось.
Егор Тимофеевич понимал, что не имеет права показать свое раздражение, которое наверняка будет всеми расценено, как признак слабости. Имеющий немалый опыт ведения открытого боя с противником и малосведущий в тонкостях дознания, воевода повернул голову в сторону Самохи, постаравшись всем своим видом показать, что он вовсе не ищет у него поддержки, а просто–напросто считает свою миссию выполненной и со спокойной совестью передает тому бразды правления. Самоха будто только того и ждал.
— А это мы посмотрим, есть они али нет, — проговорил Самоха, и Кузька почувствовал, как этот невзрачный человек впился в него своим острым взглядом. — Вот скажи нам для начала, чтой‑то ты сирым да убогим надумал называться. Неужто думать смеешь, что нам не ведомо, кто во главе татей, кровью руки свои обагривших, стоял? Али нас за несмышленых отроков почитаешь?
Голос говорившего был Кузьке неприятен, он, как и буравящий взгляд, копошился в его мыслях словно червяк в яблоке и мешал сосредоточиться.
— Это я и во главе? — произнес Кузька, выказывая всем видом свое удивление. — В ватаге, что князь в лесу захватил, почитай, едва ли не все силой не обижены, не то что я, убогий. Что ж ты меня, боярин, над ними поставил? Разве ж мог я татей в руках своих держать?
Он недоуменно пожал плечами и вытянул вперед связанные кожаным ремешком худые руки, но тут же опустил их, поняв, что совершил непростительную оплошность. От сидевших за столом не укрылась поспешность, с которой он это сделал, но рассмотреть на длинном грязном Кузькином пальце крупный перстень успел только Самоха, однако тот как ни в чем не бывало продолжил допрос.
— Зря, зря, наговариваешь на себя, — как‑то добродушно сказал он. — Чтоб над людьми стоять да их в руках держать, опреж всего не сила нужна, а разум. А им, как мы видим, ты не обижен.
— Хочу свой живот сохранить, потому ужом изворачиваюсь, чтоб вас, бояре, в невиновности своей убедить, — жалостливо проговорил Кузька, решивший, что немного перегнул, демонстрируя свою хитрость.
— Ну, ну! Плакаться‑то тут нечего, — прервал его Самоха, — жалости к тебе нет здесь ни у кого. Не старайся! Слезу из глаз наших не выжмешь. А вот ежели на самом деле о шкуре своей печешься, так на вопрос наш ответь. Коли ответишь, подумаем, как тебе помочь живота не лишиться, а уж ежели исхитряться станешь — не взыщи, пред князем за тебя и словом не обмолвимся.
— Да много ль я знаю? Может статься, и не ведом мне ответ на ваш вопрос, — с трудом выдавив одинокую слезу, заблеял Кузька, понимавший, о чем сейчас пойдет речь, — за что ж тогда мне пропадать?
— Знаешь, знаешь, — не унимался Самоха. — Кому как не тебе знать, где добро, татями награбленное, припрятано!
— Какое такое добро? — моментально ответил Кузьма. — Не ведомо мне ни о каком добре!
— А то, что кровью невинной полито, — звучал в ушах Кузьки неприятный голос, — ведь только малая толика в логове вашем найдена. Али запамятовал? Давай‑ка припоминай! Нечего здесь перед нами Ваньку валять.
— Да–к наверняка ежели что и было, так прогуляно, проедено да пропито, — загнусавил грозный главарь, чувствуя, как тупая боль начинает распространяться по всему его телу, лишая сил и воли, а «червяк», невероятным образом пролезший в голову, поедает все заранее приготовленные ответы.
— Как бы не так! Прижимист у татей вожак оказался, — проговорил Самоха и, наклонившись над столом, распростершись над ним хищной птицей, буквально впился глазами в бледное лицо допрашиваемого. — Говорят они, что, почитай, впроголодь их держал.
— Лгут, бессовестные! — неожиданно не сдержавшись, крикнул Кузька.
— Да–да, впроголодь! — продолжал его мучитель, не отрывая взгляда от изуродованного шрамом лица, которое становилось все бледнее. — Обещал ты им, что как только наберется добра поболе, сразу разделить между всеми поровну. Говорят, сулил ты никого не обидеть. Клялся в том. Вот только время шло, а людишки твои, что справно службу тебе служили, доли своей все не видели. И за то многие обиду на тебя затаили. Слух между ними прошел, что, мол, припрятал ты общее добро где‑то и только ждешь, как бы оставить незаметно ватагу да с добром тем уйти.
— Ложь все это, — снова крикнул Кузька и схватился за голову.
— О чем это ты? — услышал он ласковый голос. — О том, что клятвы не давал, али о том, что бросить со товарищей своих собирался?
— Нет никакого схорона! И не было никогда, — кажется, из последних сил упирался грозный пленник.
— А куда ж серебро да меха подевались? — откуда то издалека доносился до его сознания ставший ненавистным голос.
— Не было ничего! — прохрипел Кузька упрямо.
— А люди говорят, что было, и не мало, — твердил червяк, вгрызавшийся в мозги.
— Меньше б жрали, тогда б чего и сохранили, — кинул Кузька с нескрываемой злостью и вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот.
— Чтой‑то я среди полоненных ватажников пуз себе наевших не приметил. Да и ты нам свои мослы показывал, — съязвил обидчик и поинтересовался: — Где ж та утроба, которая столько награбленного поглотила? А? Что скажешь?
Кузька ничего не ответил, у него неожиданно все поплыло перед глазами, ноги подкосились, тело его враз обмякло, и он повалился на пол.
— Вот так дело! — тихонько присвистнув, проговорил Никита.
За все время допроса он не проронил ни слова, лишь смотрел, не отрываясь, на злое изуродованное лицо главаря ватажников, на его редкую козлиную бороденку, стойко выдерживая взгляд, полный лютой ненависти, скрыть которую Кузька оказался не в состоянии.
— Вот те раз, выходит, Кузька слабаком оказался? — все еще не веря увиденному, сказал нерешительно сотник и поймал на себе недовольный взгляд воеводы.
— Как же так? — удивленно проговорил Демид, с недоумением разглядывая распростертое на полу тело. — Чтой‑то с ним? Может, помер злодей?
— Не боись! Живой он, — ответил Самоха и как‑то устало пояснил: — Видать, из последних сил держался, чтоб, не дай Бог, не проговориться, где упрятал награбленное, вот и не выдержал. Но не прав ты, Никита! Крепок злодей. Зело крепок. И увертлив, гад. Я таких давненько не встречал.
Самоха внимательнее вгляделся в бледное лицо, скользнул взглядом по кадыкастой грязной шее, по рукам, вцепившимся в край рваного кожуха, и нерешительно проговорил, обращаясь к воеводе:
