Воевода согласно закивал, про себя удивляясь разумности князя, мгновенно увидевшего возможные последствия, которые наверняка стали бы реальностью, согласись Михаил Ярославич с предложением своего старого друга.
Князь встал из‑за стола, подошел к самому окошку, посмотрел сквозь окрашенную слюду на улицу и потом, повернувшись к воеводе, проговорил доброжелательно:
— Поговорил бы ты, Егор Тимофеевич, с посадником. Он, видать, нынче от безделья совсем голову терять стал, домашних попреками изводит. Навести, поговори по душам. Ты муж опытный. У меня‑то, сам понимаешь, разговора душевного с ним не получится. Не только оттого, что я, князь, над ним стою, но прежде всего из‑за разницы в летах. Не в службу, а в дружбу.
— Загляну, как не заглянуть. Вот только с Кузькой разделаемся, — согласился воевода.
— С ним тянуть нечего. Вижу — дело это бесполезное, — проговорил князь равнодушно. — Возвращайся к своим сотоварищам, узнаешь, каких еще сказок им без тебя этот говорун наплел. Да и отправляйте его в поруб. Пусть там сидит. А сами — на отдых.
Воевода кивнул в ответ и уже направился к двери, но Михаил Ярославич неожиданно остановил его:
— Я с Васильком немного погодя к посаднику поеду и пробуду там недолго. Ежели охота будет, можешь к нему нынче вечерком заглянуть. Коли надумаешь, — проговорил князь, — просьба к тебе будет: проведай, не тот ли Лука, о котором ты мне говорил, его сегодня навестил, а ежели он самый, то хочу я знать, о чем промеж них разговор шел.
— Сделаю все, чтоб просьбу твою исполнить, — опять кивнул воевода, хорошо понимая, что на самом деле княжеская просьба означает приказ, который надо во что бы то ни стало выполнить.
— Вот и ладно, — удовлетворенно тихо проговорил князь.
Небо уже заметно потемнело, когда воевода подъехал к усадьбе посадника. Сопровождавший его дружинник, соскочив с коня, взялся за массивное кольцо, черневшее на калитке, но ударить не успел: через отверстие, проделанное в ней, на приезжих глянул кто-то из челяди и, узнав гостей, загремел засовом, отворил широкую створку и пропустил их на двор. У коновязи воевода сразу же заметил княжеского Ворона и коня сотника.
Опустившись на утоптанный снежный наст, Егор Тимофеевич, намаявшийся за день, подумал, что, если бы не поручение князя, он предпочел бы отправиться в свою избу, а не в чужой дом, где наверняка придется засидеться допоздна. Похлопав по холке своего гнедого, которого уже собрался вести к коновязи расторопный слуга посадника, воевода тяжело, по–стариковски, вздохнул, поскольку хорошо знал, что и в своей избе покоя ему не найти. Долго будет он ворочаться на лавке, одолеваемый воспоминаниями и неспокойными мыслями о грядущем, пока наконец‑то сон не смежит его веки.
Сидевшие в горнице встретили прибывшего с радостью. Лицо воеводы, едва он переступил порог, тоже осветила улыбка, словно гость оставил все свои сомнения в сенях.
— В нашем полку прибыло, — удовлетворенно заметил князь, при этом внимательно посмотрел в глаза гостю. По их выражению сразу поняв, что никаких добрых вестей тот не принес, он как ни в чем не бывало продолжил прерванный разговор и обратился к воеводе с разъяснениями: — Мы тут, Егор Тимофеевич, спор затеяли. Хозяин наш утверждает, что больному дружиннику опека лишь во вред. Кого Бог захочет к себе прибрать, заберет непременно, и тогда никакие знахари хворь — пусть и самую что ни на есть малую — не одолеют. А ты что скажешь?
— Эти слова твои, Василий Алексич, одно означают: одолел ты свою хворь! — усмехнулся воевода, обращаясь к посаднику, который сидел на лавке, привалившись спиной к стене. — Может, ты и прав, но вот только я знаю, что порой Господь, видя, как человек из последних сил со своей хворобой борется, на его сторону в этом смертном бою встает. А ежели узреет, что не мила более жизнь сердешному, так и прикажет душе его бренное тело задолго до отведенного срока покинуть.
Князь кивнул, удовлетворенный ответом, а Василько, сидевший напротив посадника, сказал мрачно:
— Что верно, то верно, Егор Тимофеевич. Я сам видел, как дружинник, в сече весь израненный, более седмицы в забытьи пролежал, но со смертного одра поднялся. Помню и о другом, который, пустяшную paну получив, поспешно ряды покинул. В обозе, видно хотел до конца похода отсидеться, да только не вышло. Ночью мороз ударил, его к огню звали — ведь ходячий, — но он отказался, так в санях и застыл, хоть укрытый был.
— Я и сам без тебя таких рассказов сколь угодно навспоминаю, — махнул рукой посадник. — О другом я речь веду! Ну, зачем, скажите на милость, вокруг хворого пыль столбом поднимать да суетиться, коли не от этой суеты жизнь его зависит!
Воевода перехватил взгляд князя, кажется уже начинавшего терять терпение в бесплодном споре с упрямцем, и проговорил строго:
— Верно, Василий Алексич, я подметил: одолел ты хворь. Иначе не говорил бы такое! Хоть и зависит судьба воина, да и любого смертного, от промысла Божьего, от сил собственных, но ежели близкие свою лепту вносят, разве не подмога это страждущему? Разве от прикосновения рук нежных ко лбу горящему не спадает жар? А к губам пересохшим кто воды живительной поднесет? Кто словом ласковым дух, в неравной борьбе слабеющий, поддержит? Подмога такая и сильному нужна, а слабому без помощи и вовсе не обойтись. Кажется мне почему‑то, что ты и без наших наставлений все это хорошо знаешь, и зачем голову нам морочишь, не уясню. Может, не по нраву тебе, что мы, — воевода показал на князя и сотника, — к тебе часто в гости наведываемся?
— Нет, нет, — замахал руками посадник.
— Может, в обиде на то, что из‑за хвори без дела прозябаешь? — продолжал сурово воевода, не обращая внимания на попытки посадника вставить свое слово. — Так тому виной не мы и не близкие твои, которых, как я вижу, ты за их усердие попрекать решил! Вина в ране твоей! Но, сколь все мы успели удостовериться, и она теперь тебе не помеха, так что за дела принимайся, нечего с домашними воевать! Прав ли я, Михаил Ярославич?
— Прав! Прав, Егор Тимофеевич! Все ты верно изрек, — закивал князь, не давая посаднику сказать что‑либо в свое оправдание. — Мы‑то с упрямцем беседы беседуем, утешаем, да боимся поперек слово вставить. А ты, старый воин, сказал твердо. Верно ты подметил: раз сил набрался, что их попусту тратить на пререкания. Я уж и дело ему хотел поручить, да подрастерялся, — хитро усмехнулся князь и, отведя глаза от воеводы, посмотрел на раскрасневшегося посадника, который, открыв рот, слушал его, пытаясь угадать, о каком поручении идет речь. — Как коршун на нас налетел!
— Не томи, Михаил Ярославич! Говори, что мне делать надобно! Верно вы подметили, замаялся я от безделья. Мысли черные от этого в голову лезут, — выдохнул посадник, заискивающим взглядом впившись в лицо князя.
Тот не спешил с ответом. Он провел ладонью по аккуратной бородке, кашлянул в кулак и, переглянувшись с воеводой и сотником, который, кажется, безучастно слушал говоривших, произнес негромко:
— Понимаю я тебя, Василь Алексич! Сам без дела сидеть не могу, словно зверь, в тесную клетку попавший, злиться на весь белый свет начинаю. И деды мои, и отец мой, покойный великий князь Ярослав Всеволодович, такими же были. Когда я еще отроком был, говорил он мне, что муж добрый не может праздным быть. Хорошо запомнил я его слова. Потому для тебя и дело по силам нашел, хотя, если по чести, отдохнуть тебе не грех.
Услышав последние слова князя, посадник заметно поменялся в лице, будто испугался того, что тот может изменить свое решение. Говоривший почувствовал, с каким напряжением внимает его словам хозяин, но успокаивать посадника почему‑то не спешил, продолжая неторопливо:
— Говорил уже я тебе, что можешь трудиться на благо города и княжества, как и прежде, до моего сюда прихода. И ныне это повторю, — оглянувшись на сотника и воеводу, словно раздумывая, стоит ли говорить при них то, что собрался сказать, он, недолго думая, продолжил: — Может, ты и вправду на меня обиду затаил, ведь с моим приходом власть из твоих рук утекла? К тому же и бояре, что со мной пришли, ближе ко мне стоят, да и дело свое не хуже твоего знают. Опасаешься, что из‑за раны твоей совсем не у дел окажешься? Прямо скажу: зря! Ты много для города сделал, и я это помню. Но хочу, чтоб ты знал: ежели уйти от меня захочешь, держать и препятствий чинить не буду, впредь козней тоже строить не стану. Мне сие противно.
Князь говорил твердо, и у слушателей не оставалось ни малейших сомнений в правдивости его слов. Воевода, помня о прежних беседах, согласно кивал. Сотник, впервые ставший свидетелем подобного разговора, удивлялся не столько словам, сколько той жесткости, с которой они были произнесены, и незаметно поглядывал то на князя, то на побледневшего Василия Алексича.
