Его слушатели чувствовали, что ответа от них не ожидают. Робин сидел верхом на стуле, положив руки на спинку и опираясь о нее подбородком, и терпеливо ждал.
Милорд обвел глазами комнату и прогремел:
– Нет и нет! – таким тоном, что миледи вздрогнула. – Вначале я составил планы. Они были великолепно продуманы. Я даже не воздаю себе должное – они были совершенны! Я дал приказы – понять их мог даже ребенок. Но только не мой сын. Разве я приказывал, чтобы Прюденс вмешивалась в это дело? Нет. Я говорил моему сыну, что желаю, чтобы он проводил мисс Грейсон домой, когда все будет кончено? Нет. Ни один человек, мало-мальски знающий меня, не решился бы и предположить, что я могу измыслить такую глупость. Мои же дети посчитали меня за нуль. Они вмешались в мой замысел! – Его пронзительный взор блистал огнем.
Робин вздохнул, не сводя взгляда с отца; миледи растерянно моргала; Джон, неподвижно стоявший у двери, сжал губы и смотрел на милорда так, как взрослый мог бы смотреть на утомительные выходки ребенка.
Обвиняющий взор милорда по очереди останавливался на каждом.
– Мое терпение и так превосходило все мыслимые границы. Когда до моих удивленных, моих неверящих ушей дошло все это, разве я дал волю справедливому негодованию? Нет, не дал. Возможно, я позволил мягкому упреку слететь с моих губ. Вполне довольно, сказал бы любой, чтобы предупредить моих детей, что в будущем они должны повиноваться каждой букве моего приказа. Но они не повиновались, они совершили вопиющую ошибку. Какой прок в моем порицании? Я промолчал. Я только сказал: «Ничего не делайте без моего приказа. Ждите моих указаний!» Когда вы приехали сюда – чего я не одобрял, – я именно это и сказал. Джону, моему слуге, я заявил еще более ясно: «Если что-либо случится с моими детьми, немедленно сообщи мне». Неуважение ко мне проявили не только мои дети, но и Джон.
– Как бы не так, милорд! И я вам твержу об этом целый час, коли не больше, что я как раз ехал к вам, когда встретил сэра Энтони. Кабы вы меня выслушали...
Милорд поднял руку.
– Вы прерываете меня на каждом шагу! Позвольте мне говорить! – Тон его лордства был отнюдь не просительный.
Джон беспомощно оглянулся на Робина, тот поднял в ответ палец. Робину было совершенно ясно, что его отец крайне раздражен мыслью, что кто-то другой мог участвовать в руководстве делом.
– Я сказал, что мной пренебрегли, – продолжал милорд. – Это правда! Трагическая правда! Вы думаете, я не предвидел ареста дочери? Возможно ли, чтобы я не подготовил плана на подобный случай? – Он замолк на мгновение. Робин, который именно так и думал, промолчал. Милорд, удовлетворившись тем, что никто даже не осмеливается возразить, величественно продолжал: – С первого же момента, как произошло отступление от моих первоначальных замыслов, следовало ожидать непредвиденных обстоятельств. Я ожидал их. Они произошли. Моя дочь арестована; мой слуга, еще не совсем потерявший способность считаться со мной, отправляется в путь, чтобы известить меня об этом. Он встречает сэра Энтони Фэншо. Он никогда не должен был делать этого!..
– Вот как? – не выдержал Джон. – И как же это я мог бы его не встретить?
– Да очень просто! Будь я на твоем месте, неужели бы я упал в объятия сэра Энтони? Конечно нет! Сэр Энтони – я извиняю его только потому, что он был лишен неоценимого преимущества моего воспитания, – видите ли, непременно должен вмешаться, непременно должен залезть своим неуклюжим пальцем в пирог, выпекаемый мной! А Джон? Говорит ли он сэру Энтони, что неразумно, более того, опасно вмешиваться в мои дела?
– Да, милорд, – неожиданно отозвался Джон. – Я ему это сказал.
– Ты расстраиваешь меня бессмысленным препирательством, – едко ответил его светлость. – Ты помогал, потакал ему в этом шумном, вульгарном спасении. Я, Тримейн-оф-Бэрхем...
– Ага, я так и ждал этого, – пробормотал Робин.
Милорд не обратил на сына никакого внимания:
– Я, Тримейн-оф-Бэрхем, разработал чуть ли не дюжину тонких планов для освобождения Прю. Теперь я их не раскрою. Они испорчены безрассудством и самодовольством!
Робин выпрямился на стуле.
– Чем сэр?
– Самодовольством! – произнес милорд. – Грехом, который мне отвратителен! Вы льстите себе, что можете выполнять все без моей помощи. Моя дочь, как я понимаю, разъезжает верхом по полям и лесам, как девчонка-сорванец с мужчиной, который еще не получил моего согласия на их брак. Подобное нарушение приличий заставляет меня онеметь! Достопочтенную Прюденс Тримейн уволакивают, как багаж, тайком переправляют в дом какой-то женщины, о которой мне ничего не известно, как если бы, и в самом деле, она была бы преступницей, спасающей свою жизнь!
– Вместо этого, – проговорил Робин, разглядывая кружева на манжетах, – она должна была бы смирно сидеть в тюрьме.
– А почему нет? – повысил голос милорд. – У меня было для нее алиби. Я бы вмешался в спокойной и неопровержимой манере. Все достоинство подобного поведения теперь ни к чему; мой сын вынужден бежать ночью, скрываясь от людей; конечно, поднимется шум и погоня, а я? Я снова все должен исправлять. Не будь я человеком с бесконечной изобретательностью и с невероятной целеустремленностью, я бы просто мог воздеть руки к небу и бросить все на произвол судьбы. Не имей я терпения ангела, я бы осудил все ваши затеи, как они того и заслуживают. Но я молчу. Я сношу все с кротостью. Мне предстоит распутывать узлы, созданные чужими руками. – Он остановился и стал нюхать табак.
Миледи сохраняла умильное выражение лица, но была перепугана.
– Все это так ужасно, Роберт, – согласилась она. – Принеси своему bon papa бокал бургундского, Робин.
Робин встал и пошел к столу, накрытому Мартой. Он подал милорду бокал вина. Милорд отпил из него в величественном молчании, исследуя букет. Его манеры претерпели вдруг внезапную и удивительную перемену.
Самым светским тоном он произнес:
– Прекрасное бургундское, дорогая моя Тереза. Я поздравляю вас.
Робин счел, что пришло время прервать молчание.
– Вы убили нас, сэр. Поверьте, мы – воплощенное раскаяние. Несомненно, нам не хватает тонкости. Но признаюсь, что я восхищен действиями сэра Энтони. Он мастерски сыграл свою роль.
– На своем уровне, – благодушно сказал милорд. – Недостойно, неуклюже превыше всяких слов, абсолютно не продуманно, но... но для всякого другого человека достойно похвалы. Я хвалю его. Я улыбаюсь при виде таких примитивных методов, но я умолчу, что на самом деле думаю о них. Сэр Энтони получает мое одобрение. – Ужасающая суровость исчезла с его лица. Он сел рядом с миледи и снова обрел былую благосклонность. – Сейчас нам следует обсудить, что же делать с тобой, Робин. Я прощаю тебя за совершенное. Я о нем больше не говорю.
