обид и сердечных извинений, поцелуев и слез, они наконец отодрали глаза от раскрасневшихся лиц друг друга и оглядели темную, притихшую комнату, где все четверо словно прожили жизнь заново, внезапно осознав, что из дома пропали два мелких засранца.
* * *
— Во дворе нет, в бане и в хлеву тоже, — Каурай стоял в дверях, опершись руками о притолоку, и мрачно глядел на ведуний. Спиной к ним он старался не поворачиваться, хоть и понимал, что это ужасно глупо. Ведуньи есть ведуньи. — Вы уверены, что это был именно он?
— Сам же описал: рыженький, личико все в веснушках, постоянно стонет во сне и зовет какую-то Маришку, — загибала пальцы Хлоя, попивая мед, пока Хель с Вандой рылись по углам и смотрели за печкой — казалось, в сотый раз ощупывая в избе все закоулки, где даже теоретически могла притаиться пара худощавых мальчишек. Даже люк в подпол был раскрыт нараспашку, не говоря уж о сундуках, а их у хозяйственной Хель было в изобилии. Изба вмиг превратилась в «кудлатый бордель», как выразилась Хель.
Однако их труды пропали даром — даже коту было понятно, что двое пострелов просто сбежали. Когда именно? Ведал лишь Сеншес да ветер в голове у этого Бесенка.
— Гриш, — уверенно проговорил одноглазый. — Значит, мальчишка жив. И это хорошо.
— Это чего твой сынишка?
— Нет, — покачал головой Каурай. — Я отыскал его в одной из сожженных деревень Пхеи. Его сестра была ведуньей, но пошла по кривой дорожке, которая в итоге привела ее в Гон. Я рассчитывал, что рано или поздно она вернется за ним, и мне удастся напасть на след упряжки. Однако меня не оставляет мысль, что мальчонку давно бросили. Никому он не нужен. Пока мы направляемся на Голодную гору, как я и обещал Гриму. Возможно, это будет последняя поездка.
— Гриму уже недолго осталось, — перебила его Хель. — Рискуешь вообще не заставить его в живых — старик был очень плох с тех, пор как мы бывали на Горе.
— Впрочем, я ожидал, что встречу там и вас…
— Там уже мало кого можно встретить. Лишь стариков да призраков.
— Зачем Гриму ребенок? — нахмурилась Хель. — Старый хрыч снова хочет взяться за старое? Живодер.
— Возможно…
— Тогда тебе лучше бы загодя посадить мальчонку в бочонок и вести его внутри, — прыснула Хлоя. — Глядишь, до Голодной горы он достигнет нужных кондиций.
— Хлоя! — одернула ее Хель.
— Чего? — смутилась слепая ведунья. — Уж и пошутить нельзя! Рукам Грима все равно — он поломает кого угодно!
— Сомневаюсь, что Грим вообще его возьмет, слишком уж Гриш взрослый… Но я не знаю более безопасного места, чем Голодная гора. Не знал, по крайней мере.
— Оставь его нам! Если он и впрямь не буйный, то такой мальчонка нам сгодится. Сразу на лопату и в печь! А косточки мы зароем на перекрестке.
— По-моему, тебе уже хватит на сегодня, — покачала головой Хель.
Хлоя показала ей язык и снова приложилась к кружке с медом.
— По пути сюда я наткнулся на еще одного ребенка, который пытался сбежать с украденной лошадью, — сказал Каурай. — И я договорился, что его тоже отпустят вместе со мной.
— Ох, только не говори, что это снова наш Бесенок… — закатила глаза Хель.
— Знаете его?
— Легок на помине!
— Но я опоздал — за ним по лесу гонялось какое-то чудовище, и, в конце концов, оно до него добралось…
— Чудовище?!
— Даже два. Первый был фавном, старым и дряхлым. А вот второй — громадный и злобный, чем-то напоминающий кота, но только раз в десять крупнее. Надо бы поспрашивать местное начальство, не досаждает ли он им часом, и не требуется ли им избавиться от напасти. За соответствующую плату.
— Ааа… — неожиданно заохала Хлоя и чуть не подавалась медом. — Ты про нашего Мора?
— Про кого?
— Про Мора, — указала она пальцем под лавку, где затаился зеленоглазый котище, неодобрительно поглядывающий на гостя, с которым явно не собирался заводить дружбу.
Каурай воззрился на него, словно впервые увидел. Кот сощурил свои глазки и ответил ему взаимностью — высунул розовый язычок и мерзко заурчал.
— Не удивляйся, — пожала плечами Хель. — Мы посылаем иногда Мора по разным поручениям, когда требуется быстрота и решительность. А этих качеств у нашего любимца хоть отбавляй. Правда он постоянно голоден и жрет за десятерых, особенно когда вымахает с избу размером. Но хватает его ненадолго, два-три дня максимум и он снова уменьшается, чтобы забиться под лавку, где и проспит до вечера. Правда, Мор?
Кот зловеще мяукнул и со значением поглядел на опешившего одноглазого.
— И вы натравили его на мальчишку?
— Почему это сразу «натравили»? — обиделась Хлоя. — Начнем с того, что этот мальчишка — самый наглый, гнусный и хитрый тип, которого когда-либо носила земля. Нет такого человека на Пограничье, который бы не слышал про Бесенка и не был бы жертвой его проказ. Пусть скажет спасибо, что вообще жив остался. Прокатиться в желудке Мора — это еще цветочки. Пусть спасибо скажет, что я его живьем в котле не сварила, поганца.
— За что?
— Знал бы ты Бесенка получше, не задавал бы глупых вопросов. Бедовый это мальчик и брехловатый с лихвой, пусть и далеко не глупый, а мы это ценим в мужчинах. Думали мы, мальчонка со своего несчастного сиротства такой злой — думали, даже приютить сиротку и научить его паре трюков, но он похоже решил покинуть Пограничье насовсем. Обворовал нас вместе с еще одной наглой девицей и был таков. Вот и пришлось отрядить за ним Мора, чтобы тот показал ему, где в жопе свищет ветер, и принес его сюда. Для профилактической беседы. Ванда давно просила отдать его ей — хотя бы на денек.
Немая колдунья радостно зазвенела своими колокольчиками.
— А Гриш? Откуда он у вас? Только не говорите, что его тоже принес ваш Мор у себя в желудке…
— О, нет, — хохотнула Хлоя. — Его принесла Ванда — истощенного, полуголого и замученного до обморока. Видать, приглянулся твой Гриш нашим подружкам, раз они намазали его мазью и потащили кататься. Знатно они повеселились с ним…ой.
Осознав, что сболтнула лишнего Хлоя, вжала голову в плечи и пропала в чарке с медом. У одноглазого не было слов.
— Ну вы и дуры, девочки, — вздохнула Хель. — Вроде как прожили на свете не один десяток зим, а ума в голове все с ложечку, — она повернулась к одноглазому. — Мы такими вещами не занимаемся, Гвин, сам знаешь.
— В конце концов, никто не умер… — буркнула Хлоя в стакан.
— Ага, слава всем святым и смелым, — недобро
