господин граф Панин из братца своего изволит делать властителя с беспредельной властью в лучших частях империи… Если я сие подпишу, то… сама ни малейше не сбережена». «Гордыня сих людей всех прочих выше». Просила совета, готовая на крайние меры: «Естьли тебе угодно, то всех в одни сутки так приберу к рукам, что любо будет. Дай по-царски поступить — хвост отшибу!» [2, с. 388–389]
Нет, Потемкин сдержал ее порывы. Открытые раздоры во власти в такой момент были слишком опасны. Григорий Александрович осознавал и то, что усмирить восстание без жестокости нельзя. Вот и переложить необходимую, но грязную работу на политического противника, сохранив для государыни милостивую роль. По советам Потемкина она утвердила назначение Панина, но с некоторыми правками. Московскую губернию из его ведения исключила. И две следственных комиссии, Оренбургскую и Казанскую, оставила в собственном подчинении. Главную, Казанскую, возглавил троюродный брат Потемкина. Панин не придал этому значения, командование принял. Хотя из Москвы ему пришлось выехать поближе к войскам, в Шацк.
А Екатерина с Потемкиным учитывали, что обстановка уже менялась к лучшему. Успеха добился Румянцев. На левом фланге, на Шумлу, он бросил корпуса Каменского и Суворова. Великий визирь выдвинул навстречу всю свою 40-тысчную армию. У Суворова было вчетверо меньше войск, но он с ходу атаковал у Козлуджи — и разгромил. Подоспевший Каменский был старшим, преследование запретил, чем Румянцев был очень недоволен. Но победу он мастерски использовал. Наступая с главными силами на Силистрию, он сманеврировал, отрезая великому визирю отступление в Турцию. Дороги туда открылись, и фельдмаршал кинул вперед конницу бригадира Зборовского. 29 июня она проскочила через Балканские горы, раскидывая неприятельские отряды. Турки переполошились, ударились в полную истерику и взмолились о мире. Румянцев, не позволяя им опомниться, дал всего 5 дней на согласование условий. 10 июля подписали Кючук-Кайнарждийский договор, 15 июля ратифицировали.
Из-за быстроты заключения мира он стал неожиданным даже для некоторых османских военачальников. 18 июля их флот высадил в Крыму целую 30-тысячную армию. Хан Сахиб-Гирей тут же изменил, захватил в плен русского посла. По всему полуострову татары стали браться за оружие. Турок не пропустили вглубь Крыма 3 тыс. солдат генерала Мусина-Пушкина, 24 июля отбили на перевале у села Шумы. В этой схватке получил тяжелейшую рану в голову молодой подполковник Кутузов. А вечером того же дня пришло известие — война кончилась.
Для России мир стал очень выгодным. Она утвердила за собой Кабарду, Приазовье, земли между Днепром и Бугом. Крым признавался независимым, а Керчь, Еникале и Кинбурн отходили к русским. Наша страна получала права держать флот на Черном море, защищать интересы христиан в Османской империи. Турки платили 3,5 млн руб. контрибуции, освобождали от дани грузинские царства, выводили оттуда гарнизоны.
Да, договор мог быть еще выгоднее. Екатерина, например, хотела обменять взятые Бендеры на Очаков. Он так и оставался турецкой базой у устья Днепра. Но подобными пунктами пришлось пожертвовать, мир заключался, когда Пугачев в Казани провозглашал поход на Москву. Хотя перед его подписанием нешуточная борьба разгорелась и в Петербурге. Орловы и их партия отчаянно сопротивлялись. Россия оставляла Валахию, Молдавию, отвоеванный Эгейский архипелаг, Ливан! (Правда, всем желающим грекам и арнаутам разрешалось выехать в нашу страну, турки согласились пропускать суда с переселенцами через Босфор и Дарданеллы.) Преодолеть протесты и утрясти договор сумел Потемкин. Он стал уже вице-президентом Военной коллегии, членом Государственного совета — и как-то незаметно возглавил заседания вместо Панина. Но и вельможная партия все еще считала его своим союзником.
Екатерина писала о нем барону Гримму: «Ах, какая славная голова у этого человека! Он более чем кто-либо участвовал в этом мире». Негодующий Григорий Орлов отправил государыне гневное послание и очередной раз «хлопнул дверью», уехав в Москву. Грозил вообще покинуть Россию. Ну что ж, ему и предписали на 2 года ехать за границу «для излечения». Зато с фронта снимались лучшие полки, Потемкин «на почтовых» — каретами и повозками ямской почты, перебрасывал их против Пугачева. Он хорошо изучил и казаков, провел на Дону общую мобилизацию. Выставили 8 полков, но главное — казачий Дон прочно стал на сторону правительства. Да и наведение здесь порядка сказалось, оказалось очень своевременным. Фаворит указал Екатерине и на Суворова — ценнейшего специалиста в условиях партизанской войны. Его тоже отозвали против мятежников.
Но Пугачев, раздув крестьянскую бурю, на Москву не пошел. Повернул на юг. Почему? Предполагают, что как раз и хотел взбунтовать Дон. Однако ответ дает и письмо французского посла в Константинополе Сен-При в Вену де Рогану. Оно стало известно русскому послу в Австрии Голицыну, 31 марта 1774 г. сообщившему в Петербург содержание: «Он (посол) говорит, что французские офицеры шлют ему эстафету за эстафетой из турецкой армии, которая должна предпринять диверсию в России в пользу Петра III» — прорываться к Пугачеву через Крым или Кавказ. Причем французы, находившиеся в этой армии, не верили в успех, указывали на непорядки, нехватку продовольствия и боеприпасов [77].
Но операция-то планировалась! Армия для нее собиралась! Не она ли высадилась в Крыму 18 июля? Поднять татар и вместе с ними двигаться к восставшим. А Пугачев, еще не зная об окончании войны, повернул навстречу. По пути свирепствовал, громил Алатырь, Саранск, Пензу, Саратов, Камышин, истребляя дворян и всех неугодных. Но крестьянские повстанцы воинами не были. Да и не уходили от своих деревень. Самозванец бросил соблазненных им мужиков. А на долю Панина как раз и выпало зачищать мятежные районы. Разошелся он страшно. Такой жестокости не проявляли ни Бибиков, ни Щербатов. Панин же пойманных бунтовщиков казнил поголовно. Для устрашения пускал по рекам плоты с виселицами.
А Пугачева преследовал все тот же Михельсон. Дон встретил лжецаря пиками, и он в ярости сжег 6 станиц. Сумел взбунтовать только окраинные донские городки на Хопре и малочисленных волжских казаков. С 10-тысячным воинством пробовал взять Царицын — не сумел. Тут-то Михельсон настиг его. У Черного Яра учинил последний разгром. 2 тыс. положил, 6 тыс. сдались. Пугачев с приближенными удрал за Волгу, на левый берег. Появился и Суворов, опоздавший к сражению. Михельсон в Польше был его подчиненным, и Александр Васильевич взял у него авангард, кавалерию графа Меллина, устремился в погоню.
Но соратники самозванца уже смекнули: приходит конец. Скитаться где-нибудь у казахов им не улыбалось. Решили спасать шкуры, схватили Пугачева и 9 сентября выдали коменданту Яицкого городка. Суворову осталось лишь принять важного пленника. Повез его в специально сделанной клетке. Хотя и эта задача оказалась ответственной. По дороге Пугачева трижды пытались убить. Кто-то стрелял. Ночью загорелся амбар, куда его поместили. Потом еда оказалась отравленной. Слишком много знал?
Преступника
