одну сторону моей шеи, а его большой палец ложится на другую. Он не сжимает руку и не мешает мне дышать, просто держит так, чтобы чувствовать каждый мой вдох. Чувствовать каждое биение моего сердца.
— Боль была понятнее, чем удовольствие. — Он перемещает руку на мою шею, чтобы обхватить ее.
— Поэтому ты всегда дрался с людьми и делал то, о чем говорила Пейшенс? — Я хмурюсь. — Она сказала, что тебя нужно было запереть в Монтгомери задолго до того, как ты туда попал.
Он ухмыляется, как будто гордится выводом своей сестры.
— Моя сестра не ошибается. Пейшенс любит меня, но я всегда пугал ее. Она не могла понять, кто я такой. А когда мой отец попытался мне помочь, она возненавидела нас обоих за это. Она не соглашалась, что мою злость нужно было как-то выпустить. В этом она пошла в мать, проповедуя воздержание. Но не говори ей, что я сравнил ее с нашей матерью, а то она мне никогда не простит.
— У них сложные отношения?
— Можно и так сказать.
Не будем вдаваться в подробности. Понятно.
— Так Пейшенс считала, что тебе следует воздерживаться от секса?
— Не от секса. — Он качает головой. — От причинения боли. Но, как я уже сказал, мы с ней не соглашались в методах.
— А твой отец поддерживал это?
— Мой отец из Сигмы Син. Он понимает, что не все разногласия можно урегулировать мирным путем, поэтому дал мне возможность выпустить пар.
— Ты говоришь так, будто тебе нужно убивать людей.
Алекс поднимает на меня взгляд.
— Не обязательно. Мне нужно было заполнить пустоту внутри себя, и это был единственный способ, который я знал в то время.
Я переворачиваюсь на бок, и он просовывает колено между моих ног, обхватив одну из них за бедро.
— Может, тебе просто стоило попробовать секс. Это может быть очень расслабляющим.
Я провожу пальцем по впадине его горла, по центру груди.
— Может быть. — Он ухмыляется. — Но я никогда не пожалею, что ждал тебя.
Впервые в жизни я хотела сказать то же самое. В детстве мое тело было инструментом. Оружием. Средством для торговли. Я использовала его без угрызений совести, потому что меня никогда не учили ценить его. Только когда Алекс увидел во мне не только изгибы и плоть, я поняла, что такое близость. И что секс может действительно что-то значить.
Мои щеки горят, когда он проводит большим пальцем по моей челюсти.
— Как тебе помог отец? — Я увожу разговор от своих комплексов, пока он не заметил.
Алекс замолкает, и даже если он не говорит мне об этом, я чувствую, что он заметил изменение в моем выражении лица.
— Он поручал мне определенные задания, чтобы помочь Дому.
— Убивать людей?
— Иногда это было просто отправка сообщения. — Он заправляет мои волосы за ухо. — Он научил меня принимать себя таким, какая я есть.
— Или заставил тебя думать, что это все, на что ты способен.
Алекс останавливает пальцы, которыми гладит мне спину. Наверное, мне не стоило этого говорить, поскольку он уважает своего отца. Очевидно, мы не разделяем его чувства к Гидеону Ланкастеру.
— Возможно. — Алекс прижимает ладонь к моей спине. — Если это так, то хорошо, что я нашел тебя. Кому нужна боль, когда можно скакать на моем члене и забыть обо всех других желаниях.
Его рука скользит между моих ног, и я теряю дыхание, когда он проникает в меня. Он погружает два пальца до костяшек. Мои ногти впиваются в его плечи, когда он сгибает их.
— Хорошо, — шепчу я, теряя дыхание.
— Вот так, мой ангел. — Он целует впадину на моей шее, напевая мне на ухо. — Покажи мне, чего я лишался.
Моя кожа вибрирует. Статические импульсы.
Алекс переворачивает меня на спину и устраивается между моих ног. Резким толчком он проникает в меня. Его рот находит мою челюсть. Мою щеку. Мои губы. Он запутывает пальцы в моих волосах и трахает меня медленно и глубоко. Стирая все, кроме него. Делая меня началом его вселенной.
И когда он ускоряется, он становится этим для меня.
Я обхватываю его бедра ногами и двигаюсь в такт с ним. Разделяя нас. Сплавляя нас воедино.
Наши языки танцуют, и я вкушаю каждый стон. Каждое приятное чувство, которое я дарю ему, когда он перестает верить, что может это сделать.
Мои руки скользят по его бокам. Одна гладкая, другая в шрамах. Разорванные половинки мужчины, которого я люблю.
Он наклоняет бедра и находит новое место, где никакое сопротивление не может остановить оргазм, разрывающий мое тело. Но я хочу, чтобы он последовал за мной, поэтому я протягиваю руку и хватаю его за яйца, заставляя его последовать моему примеру.
— Блядь, — рычит Алекс, зарываясь лицом в мою шею, пока я сжимаю его.
Его бедра двигаются как поршни, и я клянусь, что каждое его движение совпадает с биением моего сердца. Горячая сперма разливается во мне. Вся сладость исчезает, когда его толчки становятся бесконечными и жесткими. Нас невозможно сдержать. Я и не хочу.
— Ты так хороша. — Он целует мою шею, его тело дрожит, и остатки его спермы вытекают, между нами. — Лучше всего, что я мог себе представить до встречи с тобой.
Я провожу пальцем по его твердой груди, вокруг сердца, которое я вырезала на его коже.
— Ты тоже.
Моя рука замирает на знаках, которые он носит для дома Сигмы. На знаке, который он носит для меня. Что он выберет в конце? Боль или удовольствие? Свое сердце или свою кровную линию?
Дом или меня?
38
НИКОГДА НЕ БУДУ ПОДДАВАТЬСЯ ПРИХОТИ
АЛЕКС
Мила надевает платье, облегающее ее формы, и мне с трудом удается удержаться на кровати, чтобы не подойти к ней и не сорвать платье с ее тела.
Я одержим.
В любви не хватает букв. Не хватает остроты. Не хватает боли между строк, чтобы описать, что эта девушка делает со мной.
Когда я вытащил ее из огня много лет назад, я не задумывался о том, что делаю, кроме того, что не мог позволить этой девушке умереть. Я был слишком запутан, чтобы проникнуть сквозь демонов, бушующих в моей голове, и понять, почему я ей помог.
Только когда я увидел Милу спустя годы, когда она шла в Монтгомери, чтобы встретиться с моей сестрой, я начал понимать, как она изменила меня, когда пыталась броситься в огонь, чтобы спасти свою подругу.
До Милы в моей жизни была только боль.
Была только тьма.
Но
