Как долго он собирался оставаться в армии? Разве он не видел, что это с ним делает? Видел. Это было ясно как день.
— Мы вообще собираемся говорить о прошлой ночи?
— Нет смысла говорить о кошмаре, — сказал он, следя за моими движениями. — Мне они снятся. Тебе, наверное, тоже.
— Да, но я также хожу на терапию, — я села на край кровати. — Пожалуйста, скажи, что ты с кем-то говоришь об этом, — я подняла руку. — И прежде, чем ты спросишь, нет, ты меня не обидел. Я не злюсь из-за прошлой ночи. Я знаю, что ты бы отрезал себе руку, прежде чем использовать ее против меня.
Его челюсть сомкнулась, и он отвел взгляд, сосредоточившись на пейзаже за открытыми двойными дверями.
— Я прошел психологический отбор, так что, видимо, со мной все в порядке. Я не могу контролировать то, что мне снится, Иззи. И как только я обращусь к какому-нибудь психиатру по поводу ночных кошмаров, я могу забыть о том, чтобы пройти курс для спецназа. Они меня вышвырнут.
— Что ты искал прошлой ночью? — спросила я. — Когда ты прижал меня к себе, твоя рука что-то искала.
Он медленно выдохнул и провел руками по своим коротким волосам.
— Я обычно держу оружие под подушкой, когда нахожусь в командировке, и мне приснилось... — он покачал головой. — Это не имеет значения. Честно говоря, такие вещи, как то, что случилось прошлой ночью, лишь дополняют множество причин, по которым мы с тобой имеем дело с тем, что делаем.
— Но мы ничего не имеем! — я оттолкнулась от кровати, не в силах усидеть на месте. Мне казалось, что я сейчас выскочу из кожи вон, что мое тело не в силах сдержать бурные эмоции, бушевавшие во мне. — Это не настоящие отношения, если мы будем продолжать в том же духе, Нейт.
— Я никогда не говорил, что это так, — он встал, но не приблизился ко мне, а просто смотрел, как я расхаживаю взад-вперед по нашей комнате. — Мы же договорились не срываться, помнишь? Мы договорились...
— За три года многое меняется, — возразила я. — Именно столько я ждала, Нейт. Три года, постоянно сравнивая того, с кем встречаюсь, с тобой. Постоянно задаваясь вопросом, где ты и как ты. Гадая, впустишь ли ты меня когда-нибудь, расскажешь ли, что с тобой происходит, когда ты исчезаешь.
— Ты не хочешь ничего этого знать... — он засунул руки в карманы, изображая невозмутимость и собранность.
— Да, хочу! Как я могу узнать тебя, если ты не даешь мне этого сделать?
— Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо...
— Нет, я знаю то, что ты позволяешь мне видеть, лучше, чем кому-либо другому, — я повернулась на деревянном полу, спиной к двери, лицом к нему.
— Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал, Из? — он склонил голову набок, и маска, которую я время от времени видела, та, что была на нем на похоронах матери, появилась.
— Я не тот, кем являюсь там, когда я с тобой. Я очень не хочу, чтобы ты узнала этого парня.
— Что это значит? — мне не нравилось, что он выглядит невозмутимым, как будто не борется с постоянным расстоянием, между нами, с постоянно движущейся линией ворот, определяющей, когда мы сможем построить настоящие отношения.
— Это значит, что я... — он вздохнул. — Я умею хорошо разделять ситуации. Я научился отделять дерьмо, которое происходит там, от моей жизни в Штатах. Это один из тех механизмов преодоления, о которых ты говорила много лет назад, помнишь.
Я помню.
— А если я хочу знать все о тебе?
— Ты не хочешь... — он уверенно покачал головой.
— Хочу, — возразила я.
— Нет. Ты. Не хочешь. Тот факт, что я могу держать это дерьмо под крышкой не для того, чтобы отгородиться от тебя, Из, а чтобы защитить тебя. Ты не должна иметь дело с... всем...
— Потому что ты не веришь, что я буду рядом с тобой? — я сделала два шага к нему. — Я была там на похоронах твоей мамы. Я пришла, когда ты нуждался во мне.
— Ты была, и я знаю, что никогда не благодарил тебя за это...
— Тебе не нужно благодарить меня, Нейт. Я хочу быть рядом! Боже, неужели ты не понимаешь? Неужели ты не понимаешь, что я никак не могу остаться в стороне, если знаю, что ты страдаешь?
— Именно поэтому я тебе и не сказал... — его голос повысился. — Ты не захочешь знать, что я сделал и что сделаю. Ты никогда не посмотришь на меня так же. Ты думаешь, что вынырнуть из кошмара — это плохо? Нет. Не говоря уже о том, что ты не можешь знать больше, раз уж я иду в спецназ. Это в основном засекречено. Иззи, ты — единственное хорошее, незапятнанное существо в моей жизни. Ты — единственный мир, который я знаю. Зачем мне втягивать тебя в дерьмовую бурю, если я не должен этого делать?
— Значит, я никогда не узнаю, через что ты проходишь? Как помочь тебе? — моя грудь сжалась вместе с кулаками.
— Зачем тебе это нужно?
— Потому что я влюблена в тебя! — выкрикнула я, а потом резко вдохнула, закрыв рот обеими руками. Черт, это не должно было прозвучать.
Его глаза вспыхнули.
— Изабо, нет...
Мои щеки пылали от жара, когда я выходила из бунгало на открытую террасу. Если бы я прямо сейчас нырнула в воду и начала плыть, то к полудню смогла бы добраться до соседнего острова. Я могла бы избежать продолжения этого разговора.
— Ты не можешь меня любить, — сказал он, качая головой, когда он вышел вслед за мной. На его лице отражалось полное опустошение.
— И ты не можешь указывать мне, что я должна чувствовать! — как только я ударилась спиной о перила, дальше идти было некуда. — Может, просто не будем обращать внимания на то, что я это сказала?
— Нет, — он пошел вперед, остановившись только тогда, когда я оказалась в клетке, держась одной рукой за перила, когда его руки были по обе стороны от меня.
— Почему бы и нет? Ты просишь меня игнорировать все, что происходит, когда мы не вместе. Ты просишь меня жить только тем, что ты соизволишь сообщить мне в письмах и по электронной почте... — я подняла подбородок и попыталась взглянуть на него, но беспокойство и настороженность в его глазах сгустили мой гнев.
— Потому что все, что происходит, когда мы не вместе — чушь собачья, — сказал он. — Это реальность, — он поднял мою руку и положил себе на грудь. — Это реальность, ради которой я живу.
