— Пусть будет просто. Чем проще решается поставленная задача, тем эффективнее деятельность разведки. Представь себе сложную операцию, там каждый элемент ее грозит провалом. А тут все просто: пришел, увидел, победил. Б.Н. все правильно рассчитал, он знал, на какую точку души Фридриха надавить, и надавил.
— А… — произнес Корбалевич, но в это время зазуммерил его мобильный телефон.
Звонил Гольцев, сказал, что Леонида срочно разыскивает начальник управления.
— Вот видишь, — сказал Ухналев, — я был как всегда прав. Интуиция — великая вещь.
Расим
В Гомель поезд пришел в два часа дня.
Расим вышел на привокзальную площадь и медленно побрел вдоль бульвара, название которого он не знал. Однако, по словам Владика, этот бульвар должен был врезаться в улицу Советская. Там нужно было повернуть направо и дойти до парка Паскевича.
Спустя полчаса он добрался до парка, походил по его аллеям, вышел к берегу реки Сож. А потом позвонил по номеру, который ему дал вездесущий и всезнающий пройдоха Владик.
— Здравствуйте, — произнес он, услышав мужской голос, — это Петр Яковлевич?
— Да-а, — промурлыкал голос. — С кем имею честь?
— Это некий брюнет, который звонил вам вчера из Минска. Я уже в Гомеле и хотел бы с вами поговорить. Мне подойти к вам в управление?
— Ни боже мой! — сказал Петр Яковлевич. — Я сам сейчас к вам подъеду. Где вы остановились?
— Гуляю по парку.
— Будьте через полчаса у входа в драмтеатр.
Было около четырех часов дня, и у входа в театр никого не было, но к Расиму сразу подошел пятидесятилетний мужичок ростом «метр с кепкой».
— Петр Яковлевич, — представился он. — Поскольку вокруг нас на расстоянии полукилометра нет брюнетов, то бьюсь об заклад, это вы мне звонили.
— Да, — подтвердил Расим. — Где мы можем поговорить?
— Все в том же парке господина Паскевича, там есть одинокие лавочки, куда, я надеюсь, не дотянутся руки господ из здания слева.
— А что это за здание?
— Вы первый раз в Гомеле?
— Да.
— Тогда вам лучше не иметь ненужной информации. Зачем вам лишняя головная боль?
— Послушайте, — сказал Расим, чтобы как-то быть на равных со словоохотливым Петром Яковлевичем, — на реке Москва находится город Москва, а почему на реке Сож находится город Гомель?
— Говорят, ранее, когда по Сожу ходили баржи и пароходы, возле вот этого места, где парк Паскевича выходит к реке, была мель. И специальный человек сидел на берегу и кричал при приближении парохода: «Го-го-го, мель!» А еще Илья Эренбург написал роман «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца», где действие начиналось в Гомеле в двадцатые годы.
— И что? — поинтересовался Расим. — Теперь жители вашего города пробивают памятнику Лазику Ройтшванецу? На котором будет надпись «Лазику Ройтшванецу от благодарных потомков-гомельчан».
— Нет, — вздохнул Петр Яковлевич, — ни о романе, ни о Лазике гомельчане не помнят. Зато у нас на гастролях Минский театр русской драмы. Сегодня идет спектакль «Жених из Иерусалима».
— Странный репертуар у русского театра драмы…
— Есть спрос, есть предложение, — глубокомысленно завершил мысль Петр Яковлевич. — Вы же тоже приехали сюда не ворон считать.
Они пришли в парк, и Петр Яковлевич выбрал удаленную от иных сооружений скамейку.
«Вам часто приходится ее использовать», — хотелось съязвить Расиму, но он сдержался.
— Я не являюсь представителем фармкомпании, — сказал Расим, — я только посредник.
— А я главный специалист управления здравоохранения облисполкома, — пояснил Петр Яковлевич, — но я тоже посредник. Я говорю с вами только потому, что вас рекомендовал мой друг. Но я ничего не решаю, могу только передать ваши предложения людям, которые принимают решение.
— Меня это устраивает, — сказал Расим. — Ваше управление находится рядом?
— Нет, наша дислокация на улице Ланге. Ваши предложения?
— Одна немецкая фирма, не буду озвучивать ее название, хотела бы продать или продавать вам лекарства.
— Почему именно нам?
— Потому что вы, во-первых, нуждаетесь в такого рода лекарствах, в силу нахождения в Чернобыльской зоне, а во-вторых, только вы располагаете средствами, чтобы заплатить за них, поскольку у вас госдотации, как региону, потерпевшему в результате аварии на ЧАЭС.
— Логично, вы хорошо ориентируетесь в проблеме, — сказал Петр Яковлевич.
— Я занимаюсь этим не первый раз, — ответил Расим и поймал себя на мысли, что он перестал испытывать чувство вины в тех случаях, когда ему приходилось говорить откровенную ложь.
— Это чувствуется, — сказал Петр Яковлевич.
— Ну а теперь к делу, — произнес Расим. — Мои работодатели хотели бы поставлять лекарства в соответствии с этой номенклатурой.
Он вынул из кармана лист бумаги.
— Что вы хотите от меня?
— Отработать вопрос о размере гранта.
— Это будет зависеть от объема поставок, — сказал Петр Яковлевич.
— Пусть будет так, отработайте объемы и сроки, в течение которых фирма могла бы поставить вам первую партию.
— Когда это вам нужно?
— Я думаю, недели будет достаточно?
— Кому мне все это передать? Владику?
— Ни в коем случае! Он уже свел нас, все остальное — наше дело.
— Кстати, — сказал Петр Яковлевич. — Знаете, как переводится «наше дело» с итальянского?
— Нет.
— Коза ностра.
— Не может быть!
— Может, юноша, может.
— Тогда у меня к вам будет еще один вопрос: насколько увеличится размер гранта, если эти лекарства будут с просроченными сроками годности?
— Я думаю, что мои руководители на это не пойдут.
— А если контрагенты предложат до десяти процентов от стоимости?
— Нужно думать, — сказал Петр Яковлевич.
— Думайте.
— Вы мне оставите свой телефон?
— Нет, я позвоню вам сам, ровно через неделю.
— Тоже логично, — заключил Петр Яковлевич.
Корбалевич
Шли дни, заполненные текучкой работы. Чтобы не замотаться и не забыть закончить обсуждение рукописи с Ухналевым, Корбалевич записал слово «рукопись» на листке, свернул листок кульком так, чтобы надпись была видна только ему, и воткнул кулек в карандашницу. Среди ручек и карандашей, настольного календаря и папки с несекретными документами этот полусмятый бумажный кулек смотрелся вызывающе. На это и рассчитывал Корбалевич. Именно это должно было постоянно напоминать ему, что он должен был встретиться с Ухналевым и продолжить разговор.
В один из дней перед восьмым марта в кабинет к нему зашел Гольцев. Он обратил внимание на смятый кулек, перевернул его и прочитал написанное на нем слово «рукопись».
— Начал писать мемуары? — спросил он.
— Нет, — ответил Корбалевич, — пока протежирую мемуары других.
— Тех, кто придерживается мнения, что разведка и контрразведка есть искусство?
— Да.
— Ну-ну, — произнес Гольцов. — Ты все еще в эти сказки веришь.
— Какие сказки? — не понял Корбалевич.
— Притча есть такая. Пошел мужик на охоту, идет по болоту, вдруг слышит крик, какая-то старуха в болоте тонет. Мужик срубил топором березку, протянул старухе и вытащил ее из болота. «Спасибо тебе, добрый молодец, — говорит старуха, — спас ты меня, а я ведь не простая старуха, а сказочная, и могу исполнить три твоих желания». Тут мужик смекает, что перед ним волшебница и начинает ей заказывать, то миллион баксов, то виллу в Ницце… Старуха выслушала его и говорит: «Уж больно крутые у тебя желания, но ничего, так и быть, выполню их, но с одним условием. Должен ты, добрый молодец, ночь со мной провести в моей волшебной избушке на курьих ножках». Посмотрел на старуху мужик, вздрогнул и спросил: «А лет-то тебе, бабуля, сколько?» — «Девяносто, — отвечает бабуля, — но я тебя не неволю, ты и так доброе дело сделал, меня спас, и на том спасибо». И пошла от него старуха в чащу к своему домику. Но уж очень хотелось мужику виллу в Ницце, и он поплелся за ней. Утром провожает старуха мужика и спрашивает: «А скажи-ка мне, добрый молодец, сколько лет-то тебе будет?» — «Да уж за сорок, бабуля», — отвечает мужик. «Вот видишь, — говорит старуха, — за сорок лет, а все еще в сказки веришь».
— И к чему ты все это? — спросил Корбалевич.
— Леня, — сказал Гольцев, — притчи не поясняют.
— А заходил-то ты ко мне зачем?
— Посмотреть хотел на эту бумажку.
— А о ней от кого услышал?
— Да ее уже многие видели, а что знают двое, то знает свинья.
— Какая свинья?
— Да это я образно, просто слух прошел, что ты мемуары пишешь.
— А если бы писал?
— Начальство не любит писак. Помнишь, у нас был начальник кафедры по фамилии Луконин.
