вопросы.
– Нормальная у меня кровать! – рявкаю я. – Итак, ты хочешь продолжить экскурс по моему детству или мы уже можем, наконец, поговорить?
– Ну, я бы не возражал против экскурса. – Адриан выпрямляется, почти касаясь макушкой плит потолка.
– Думаю, тебе на сегодня достаточно. Зачем ты приехал? – кричу я, но из-за картонных стен трейлера это скорее шепот.
Адриан за какие-то миллисекунды сокращает расстояние между нами, хватает меня за талию и утыкается лицом в изгиб шеи.
– Я соскучился. А что, нельзя?
Стыдно признать, но после недели разлуки его прикосновения обжигают сильнее, чем солнце Алабамы.
– Адриан, – выдыхаю я.
Он касается губами моей кожи.
– Обожаю, когда ты вот так произносишь мое имя.
Перед глазами неожиданно вспыхивает образ: тело Адриана сверху, на мне, он прижимает мои запястья к матрасу, пока я выкрикиваю его имя.
О нет, только не это, не сейчас.
Прямо сейчас не надо думать об этом.
Вам нужно поговорить.
И все же я даю себе три секунды, чтобы насладиться удовольствием от его поцелуев на шее, и только потом отталкиваю от себя.
На это уходят остатки силы воли.
– Я знаю, что ты делаешь, – говорю ему, несмотря на то что мой голос явно дрожит сильнее, чем до того, как он начал меня целовать. – И мне это не нравится.
Не убирая рук с моей талии, он спрашивает:
– И что же я, по-твоему, делаю?
– Ты пытаешься меня отвлечь. Но это бесполезно.
«Лжешь», – шепчет тоненький голосок в подсознании.
Я отхожу еще на шаг назад, радуясь, что он не собирается меня удерживать, и вздыхаю.
– Так зачем ты приехал?
Он смотрит на меня, хлопая длинными ресницами.
– Говорю же, соскучился.
Я приподнимаю бровь.
– Ты так сильно соскучился, что даже ни разу не позвонил и не прислал ни одного сообщения?
– Между прочим, ты тоже.
– Потому что мне нужно было отдохнуть от тебя!
– Я дал тебе целую неделю!
– А должен был дать три!
– Но я…
– Хотел меня надуть, – перебиваю я. – Зачем отпускать меня, если можно только сделать вид, а потом появиться как снег на голову и ворваться ко мне в дом?
– Ворваться – сильно сказано, тебе не кажется? – Уголки его рта дергаются, сдерживая улыбку. Сразу видно, насколько серьезно он воспринимает наш разговор.
Я качаю головой.
Так вот как ты собрался со мной играть?
Ладно.
Цепляю на лицо искусственную улыбку.
– А знаешь? Давай не будем об этом спорить.
– Полностью согласен, детка.
– Отлично, – говорю я и продолжаю елейным голоском: – Потому что, если ты не уйдешь отсюда сию минуту, я выйду из этой комнаты, разрыдаюсь и скажу маме, что ты мне изменил. И она сама в ту же секунду тебя вышвырнет.
Наверное, не очень хорошо получать удовольствие, видя, как с его лица сползает ухмылка.
– Ты серьезно?
– Более чем, – киваю я. – И поверь мне – всех подсолнухов мира не хватит, чтобы вернуть ее расположение. Она презирает изменщиков. – За это стоит поблагодарить весь длинный список ее бывших.
Адриан молчит, как будто обдумывая все варианты, и говорит:
– А я тогда просто свалю все на гормоны беременности.
Я каменею.
– Что?
Он склоняет голову набок, в темных глазах загораются озорные искры.
– Как думаешь, расстроится она, узнав, что ее юная дочка беременна?
Я знаю, паника, вспыхнувшая в груди, – именно та реакция, на которую он рассчитывал, но ничего не могу с собой поделать.
– Ты не посмеешь.
– Солнышко, я не хуже тебя умею разыгрывать сцены, – отвечает он. – Вопрос лишь в том, кому из нас Мэй больше поверит.
Хотела бы я сказать, что мне.
Очевидно, что мать должна верить прежде всего дочери, а не харизматичному парню, который ввалился в ее дом всего каких-то двадцать минут назад.
Но не все так просто.
Потому что я слишком хорошо знаю Мэй Энн Дэвис – и с уверенностью могу утверждать, что она абсолютно точно в любое время дня и ночи поверит обаятельному незнакомцу, а не собственной дочери.
Черт побери, за примером далеко ходить не надо. Рик внушил ей мысль, что я наркоманка, и мне пришлось почти полтора часа убеждать ее в обратном.
И осознание этой истины высасывает из меня последнее желание бороться.
– Знаешь, – наконец говорю я. – Когда ты признался в чувствах ко мне, я пошутила, что у нас будут отношения, построенные на секретах и шантаже, и не понимала тогда, но как в воду глядела.
– О, не только на шантаже, – ухмыляется он. – Может, процентов пятьдесят.
– А если я хочу ноль процентов? Если я не хочу сидеть и ждать, что ты еще придумаешь такого, что выведет меня из равновесия? – Я качаю головой, разочарование внезапно накрывает, как вода, прорвавшая дамбу. – Отношения с тобой – это вечная борьба за власть. Я будто… не чувствую опоры под ногами. А если она и есть, то только после того, как я с боем выцарапываю ее у тебя, потому что ты не желаешь уступать ни пяди. Три недели. Это все, что мне было нужно. Просто отвлечься, немного отдохнуть, а ты не смог мне даже этого дать.
– Вот именно. – Его голос становится острым, как лезвие. – А ты уверена, что трех недель тебе хватит, чтобы убедить себя, что наши чувства ненастоящие?
– Это не…
Он вызывающе вскидывает брови.
– Именно это ты имела в виду, когда хотела дистанции, да, солнышко? Взять паузу. Подумать. Убедить себя, что твои чувства ко мне фальшивые.
Во рту становится очень сухо.
Конечно, я знала – или догадывалась, – что Адриан может меня раскусить и понять, почему я хотела провести каникулы подальше от него, но услышать такую прямоту от него почему-то неприятно.
– Я ни в чем себя не убеждала, – протестую я. – Просто хотела поразмыслить. И хотела сделать это там, где ты еще не высосал весь кислород.
Он поджимает губы.
Я расправляю плечи.
Он шумно выдыхает через нос.
Я скрещиваю руки на груди.
Ни один из нас не хочет уступать под тяжестью недовольства другого, но после недолгого молчания Адриан первым отводит глаза, вздыхает и признает:
– Не умею я играть эту роль.
– Какую роль?
Он морщится, как будто съел что-то кислое.
– Такую, где я не контролирую ситуацию. – Это удивительно честный ответ. – Люди примитивные, знаешь ли. Просто нужно понять, чего им не хватает – похвалы, восхищения, денег, статуса, – и начать потихоньку подкармливать, так медленно, что они даже не замечают, что с самого начала ели из твоих рук. Но ты… – Когда он снова поворачивает голову и смотрит на меня, во взгляде столько силы, что я не
