– Вроде как в Спарте? – спросил Уваров.
– Кое-чем похоже. Но любая аналогия вредна и опасна, если на её базе делать выводы о текущем моменте. Спарта – уж очень далеко. Израиль, третий раз повторяю, гораздо ближе. Все, кто собрался в Югороссии, кто за неё воевал, кто её сейчас строит – братья, друзья, единомышленники, однополчане. Остальные, а также и весь окружающий мир – враги. Принципиальные или, точнее сказать, инстинктивные. Со скорпионом ведь у нас нет «принципиальных» разногласий, но кусает, бывает и насмерть, при любом подходящем для него случае.
– Спасибо, утешили. Значит, в вашей «тихой заводи» опасаться нужно всех?
– Странный вывод, – стряхивая пепел с папиросы за откос стены, удивился Басманов. – Совсем наоборот. Ты, особенно если будешь в военной форме, и твои девушки – на подсознательном уровне будете восприниматься большинством окружающих как свои. Ну, а меньшинством – естественно, наоборот. Но это всё я о коренной России говорил. Здесь, в Царьграде, немножко по-другому. И население до крайности пёстрое, и психология, что ни говори, – восточная. Правда, турок здесь не так много осталось, русских тысяч сто сюда уже перебралось, греков много, армян, евреи из бывшей черты осёдлости массами хлынули. От ножа в спину в закоулках Галаты я тебе гарантий не дам. Тут уж – каждый за себя. Но в целом жить можно, не хуже, чем в Ташкенте вскоре после присоединения…
– От ножа как-нибудь уберегусь, – ответил Валерий, – если вообще по тем закоулкам ходить придётся. Мы тут не для этого. Мне Тарханов сказал – на друзей там, где окажешься, можешь положиться…
– Конечно, можешь. Во всех отношениях. Однако… – в голосе полковника Валерий услышал знакомые нотки училищных наставников. – Мы с тобой всегда, от присяги до могилы – на переднем крае. Кому доверять спину и голову – нам решать. Откуда враг может ударить – тоже нам. Сколько сможем отличать первых от вторых, столько и жить будем.
Ценное замечание и хорошо сформулированное.
– Вы, Михаил Фёдорович, быстро эту науку постигли?
– Раньше, чем в землю лёг. Ты в каком возрасте на первую войну попал?
– В двадцать два, сразу после училища, – ответил Уваров.
– Я в двадцать один. Так у тебя какая война была? За первые полгода службы в твоём полку, бригаде, что там было – сколько убитых?
Уваров задумался, начал прикидывать.
– Ну, насколько помню – человек тридцать, в бригаде. Правда, там в одном оазисе сразу кавалерийский взвод в спину перестреляли. Как раз предательство.
– Бывает, – потянул из портсигара очередную папиросу Басманов. – А под Берендеевкой сколько потерял? – словно прокурор на допросе, чуть поднажал он голосом.
– Под Берендеевкой – из роты почти сорок… Так вы ж сами видели, что там творилось.
– Да что ты оправдываешься, что ты оправдываешься, – вспылил полковник. – А вот на том пятачке, где я свои первые бои принял, за неделю шесть тысяч убитых, пятьдесят тысяч раненых. В начале Мировой войны в основном шрапнелями стреляли, и на предельных дистанциях на одного убитого два десятка легкораненых приходилось. Меня три раза шрапнельной пулей по голове и погонам задевало – и ничего, как видишь. Зато потом статистика своё взяла, – он скривил губы и сквозь зубы втянул воздух. – И убило вокруг меня, по самой грубой прикидке, только на дистанции прямого выстрела[119] тысяч сто человек, за те девяносто четыре года, что я на службе числюсь.
От услышанного Уварову стало настоящим образом не по себе. Очень трудно было себе представить, даже при его боевом опыте – девяносто четыре года войн, начиная с тёплого и солнечного лета девятьсот четырнадцатого и по сей день!
– Но я тут не один такой, – успокаивающим тоном продолжил Басманов. – Есть у нас капитан Ненадо, ты с ним наверняка в Берендеевке вместе выпивал, а потом он ещё и на Валгалле девушкам вашим помогал, так у него фронтовой стаж побольше моего. На сём заканчиваем, я голоса слышу, команда твоя идёт. В другой обстановке я с ними предпочёл бы встретиться, но, как один поэт не из твоей истории написал: «Времена не выбирают, в них живут и умирают».
Последние слова полковника прозвучали, как показалось Валерию, несколько двусмысленно.
– У нас, вообще-то, всё под контролем, – попытался успокоить его Басманов. – За исключением непредвиденных случаев, или, ещё точнее – предвидимых теоретически, но по месту и времени непредсказуемых. Вроде появления прямо здесь и сейчас над нашими головами дуггурской «медузы»…
Гидроплан приводнился на внешнем рейде и, подрабатывая двигателями, подошёл к причалу военно-морской базы, где, кроме нескольких эсминцев, возвышался у стенки недавно прошедший полную модернизацию «Гебен», свежеокрашенный в оливково-серые тона. Решением адмирала Колчака ему было оставлено исходное название (в турецком флоте он именовался «Явуз Султан Селим»), как бы в назидание потомкам и врагам. Примерно так, как город Баталпашинск[120] был назван «в честь» разгромленного в этом месте, никому по иному поводу не известного Батала-паши.
Уваров, хорошо знавший историю, с большим интересом и вниманием рассматривал линейный крейсер, сыгравший столь большую роль в истории всех трёх (что очень интересно само по себе!) известных ему параллельных миров.
Приходилось слышать мнение, что если бы англичане не пропустили «Гебен» с «Бреслау» в турецкие проливы в августе четырнадцатого года, не случилось бы вообще ничего последующего. Ни завершившейся несколькими революциями четырёхлетней Мировой войны, ни катастрофы распада четырёх Великих Империй[121]. Естественно, и возникновения сразу трёх «исторических развилок».
Скорее всего, вышло бы так, как планировали абсолютно все тогдашние стратеги и политики. Короткая европейская война до «осеннего листопада». А вот английские адмиралы осуществили свой план, не тронув немцев своими линейными крейсерами, и получили то, что получили, причём, что самое несправедливое, не они лично, а миллионов тридцать невинно пострадавших солдат и мирных жителей[122].
На набережной их уже ждали три роскошных ландо-кабриолета «Чайка», для покупки которых иностранные монархи, главы государств и просто очень богатые эстеты записывались за год и более. Слишком хороша была машина – стосорокасильный многотопливный двигатель, хоть сырой нефтью, хоть керосином и любым бензином заправляй, приёмистый и удобный в обслуживании, коробка скоростей с синхронизаторами, простые и надёжные тормоза, гарантия безремонтного пробега в сто тысяч километров!
Уваров, Катранджи, Басманов и Кристина разместились в средней «Чайке», девушки по двое, плюс по два офицера в качестве гидов и охранников (что «валькирий» слегка развеселило), в первой и третьей. В сопровождении ещё двух не бросающихся в глаза броневиков охраны делегация тронулась в путь.
Вначале кортеж часа полтора покружил по городу, и гости непосредственно, с расстояния вытянутой руки, увидели, во что превратился Царьград-Константинополь, бывший Второй Рим, после пятисот лет турецкого владычества вновь возвращённый в лоно православной цивилизации. Сравнивать то, что было ещё в двадцатом году, с тем, что получилось сейчас, никто, кроме Басманова, само собой, не мог. Да и Катранджи, хорошо знавший этот город полувеком позже, ничего не узнавал, кроме общей топографии и наиболее приметных из уцелевших архитектурных памятников. Ибрагим испытывал сейчас сложные чувства.
То, что город стремительно русифицировался, судя по вывескам, рекламам, преобладающему на улицах языку и общей атмосфере, разумеется, раздражало и ущемляло его «гонор». Но при этом он был человеком широких взглядов и «гражданином мира», потому и размышлял «без гнева и пристрастия». Для умного, непредвзятого человека такой «Царьград» ничуть не хуже вестернизированного в другой реальности Стамбула. Скорее всего – лучше. Русское присутствие не так бьёт по глазам и чувствам, как американское.
Гости, свободные от воспоминаний и ассоциаций, просто смотрели, постепенно убеждаясь, что прошлое существует не только в качестве картинок в книгах и на плёнках старых кинохроник, но и наяву. Здесь и сейчас. Всё вокруг абсолютно подлинно, люди на тротуарах и бульварах живые и настоящие. Попробуй Настя, Марина, Маша, глядя через борт открытой машины, представить, что на самом деле их нет, а то и вообще никогда не было! Вот этих молодых мужчин разных национальностей, распивающих кофе, пиво, вино и арак за столиками под полосатыми зонтами на бульваре, где всего пять лет назад Новиков с Шульгиным встретили капитана Басманова, лишённого надежд, проигравшего все свои войны, голодного, потерявшего Родину и пресловутый «смысл жизни». Вся разница, что тот капитан Басманов оставался человеком, не готовым продать греку даже сапоги «за чечевичную похлёбку», будучи голодным никак не меньше, чем Исав. Не говоря об офицерской совести. Потому и не пришлось ему на Елисейских полях ботинки всякой сволочи чистить!
