«Я могла бы принести такого паука аббату Монреале, – решила Фьяметта. – Ну и что, если мне придется взять его в руки? Если бы она тогда заговорила! Может, с заклинанием аббата Монреале все получилось бы иначе!» Паук сидел в центре своей паутины, которую чуть покачивал легкий ветерок. В оглушающих сумерках он выглядел черным комочком.
«Я всего лишь слабая девушка. Меня положено спасать. Мне не положено спасать себя. Или их!» Запертая в каменном мешке монастыря, она ничего сделать не может. Мастер маг или слабая девушка, не важно – все равно необходимо подобраться ближе к цели. Не побояться. Не побояться… чего? Смерти? Оставшись здесь, она ее не избежит. Пыток? То же самое.
Вечной погибели?
Ну, совершенно очевидно, что такая опасность не остановила Ферранте и даже не умерила прыти Вителли. Да и кровожадности их брави.
«Будь я мужчиной, то поражала бы этих негодяев сталью». Будь она мужчиной, священник окропил бы ее окровавленный меч святой водой и отпустил бы ей грех прежде, чем трупы успели бы остыть. Но она не мужчина, и вряд ли прошла бы даже десять шагов с мечом в руке. «Не мужчиной, но истинным магом». А если Бог хочет проклясть ее за то, что она применит единственную силу, которую Он даровал ей, воля Его.
В сгущающихся сумерках ее грудь исполнилась решимости. Она протянула руку и сомкнула пальцы на темном пятнышке, которое было пауком, висящим перед ней. Он зашевелился, защекотал ее ладонь. Для заклинания одной силы воли было мало. Необходимо было свести силу в фокус и накопить ее в симбиотической структуре.
– Бене, – прошептала она пауку, – форте! – Почти не видя его, она сдавила ему брюшко. Из ее руки вытянулась тончайшая серебристая нить и зацепилась за балку. Она высвободила юбки и на паутинке кинулась вниз на землю, тверже железа. Ей чуть не выдернуло плечи, когда паутинка натянулась и выдержала ее вес. Она закружилась вправо, потом влево, а потом ее подошвы сильно стукнулись о землю, и она еле удержалась на ногах.
При таком падении ей следовало сломать обе ноги. Значит, заклинание удалось! Она разжала правую руку с липким бесформенным комочком.
– Прости меня, паучок! – К ее горлу подступила рвота, и она поспешно вытерла ладонь о теплую монастырскую стену.
Ошеломленная своим прыжком, слабостью, пронизавшей ее существо, – ценой, какую приходится платить за использование магии, она не сразу сообразила, что стоит ничем не заслоненная у стены, служа отличной мишенью для любого лозимонского арбалетчика, у которого хватило бы наблюдательности заметить ее плавное падение. Паутинка, едва заклятие перестало действовать, разлетелась пылью на ветру, и взобраться по ней наверх она уже не могла. И бедный раздавленный паучок уже никогда не сотворит новой нити. Задыхаясь, она распростерлась на земле. «О Боже! Ты уже воздаешь мне за гордыню? Святая Мария, Матерь Божья». Но у нее над головой не просвистела злобно стрела из арбалета; никто не закричал, поднимая тревогу. В остывающем воздухе разносилось только кваканье первых лягушек и щебет отходящих ко сну птиц. Окостенев от страха, Фьяметта выждала несколько минут. Уже совсем стемнело.
«Ну вот! Вернуться назад ты не можешь. Иди вперед!» Она изгибалась, высвобождая змеиный пояс из-под платья, а затем застегнула его на талии совершенно открыто. Перевела дух, низко пригнулась, подобрала юбки и побежала к лесу.
Под деревьями мрак был гуще, но у нее под ногами похрустывали сухие ветки, шуршали опавшие листья. Она старалась ступать как можно осторожнее. Только бы пробраться за посты лозимонцев и выйти на дорогу…
Она не вскрикнула, когда на нее прыгнула темная фигура в кожаной солдатской куртке. Она ведь ждала чего-нибудь такого. Но все равно у нее перехватило дыхание, а сердце заколотилось, когда он повернул ее за плечи к себе.
– Ха! – крикнул он. – Попалась!
– Нет, попался ты, – начала она и замолкла в растерянности. Даже в темноте было видно, что он совершенно лыс и не носит ни бороды, ни усов, но под кожаной курткой на нем была шерстяная рубаха, разившая потом.
– Пиро! – произнесла она звонко.
Его рукава запылали, руки словно обвили гирлянды оранжевых цветов. Как зачарованная, она ускользнула в пляшущие тени, пока он вопил и катался по земле. Она даже не побежала. На его крики соберутся его товарищи – она уже слышала, как они с треском продираются сквозь кусты, – но не следом за ней. Среди лозимонской солдатни найдется не так уж много охотников гнаться за неведомой колдуньей в темноте… во всяком случае так, чтобы ее нагнать. Она шла вперед, испытывая вялость вроде той, которая охватывала ее, когда она выпивала слишком много неразбавленного вина. Она не чувствовала страха, и больше всего ей хотелось спать. Пальцы на руках словно бы распухли, ноги стали деревянными.
В лесу к югу от монастыря был овраг, спускавшийся к озеру и дороге в город. Она соскользнула по его склону, обдирая руки о кору деревьев, за которые хваталась, чтобы замедлить свой спуск. Она ощущала липкость крови на ладонях, но они онемели, и боли не было. На дне оврага между белесыми пятнами камней еле сочилась вода уже почти пересохшего ручья. Она побрела вперед, петляя между камнями.
И вдруг замерла, прижавшись к поваленному стволу, и скрестила руки под грудью, пряча белые рукава. Мимо с обнаженными мечами протопали двое лозимонских солдат. Они торопливо взбирались вверх по оврагу туда, откуда доносились крики, и не заметили ее. Видимо, они несли дозор у дороги: во всяком случае, когда она добралась до пыльного тракта, смутно белевшего в безлунной мгле, там никого не было. Озеро казалось полотнищем черного шелка.
Фьяметта повернула на юг и направилась к городу и своему дому.
Глава 15
Миновала вечность, и боль в теле Тейра пошла на убыль, и он, хотя пах продолжал мучительно ныть, сумел привстать и сесть. Окошко выходило на север, и сквозь него не падал луч, который, ползя по стене, отмечал бы время, но темная синева клочка неба за прутьями говорила, что время движется к вечеру. Он осторожно потрогал распухшие губы, коснулся шатающихся зубов и охнул. Счастье еще, что он не перекусил язык! Боль в боках, спине, почках почти заглушала жжение вчерашней вновь открывшейся раны. Его красная шапочка исчезла, как и башмаки. Вязаные чулки-трико были порваны и по ним тянулись широкие дорожки. Он приподнялся, привалился спиной к стене, вытянув перед собой ноги, и наконец огляделся. Сеньор Пия сидел, скрестив ноги на соломенном тюфяке, накрытом обрывком одеяла, уголок которого рассеянно покусывал – как грызут ногти. Красные глаза не мигая смотрели на Тейра. Его прекрасные шелковые чулки-трико тоже все были в дорожках, безвозвратно погубленные, заметил Тейр, испытывая к нему товарищескую симпатию.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
