Но Монреале все еще выжидал, накапливая силу. Кружевная сфера отбрасывала на стены тени монахов. Затем свет точно вода полился в сосуды ножа и жезла. Они наполнились: лезвие ножа смутно засияло, как луна в тумане. Беззвучно реднина поднялась в воздух, скользнула над двумя светящимися символами и мягко опустилась на них.
Глаза Монреале открылись, он прошептал последний слог своего песнопения. Амброз торжествующе улыбнулся, и даже угрюмый Перотто посветлел. Монреале вздохнул и хотел что-то сказать.
Сухой ивовый жезл вдруг запылал, огонь перебросился на реднину и пожрал ее, оставив черный пепел. Белое пламя, загрязненное багровым, полыхнуло в лицо Монреале, будто неправильно подожженный запал. Освещенное снизу, оно судорожно исказилось. В глазах Фьяметты закружились алые и зеленые пятна, и она беспомощно замигала, прижимая ладони ко рту, чтобы удержать крик.
Глаза Монреале закатились, и он упал, никем не подхваченный: Амброз прижимал руки к глазам, а Перотто сам зашатался. Монреале ударился лбом об стол. Лица всех троих багровели ожогами.
Фьяметта и приор, толкая друг друга, кинулись к столу. Приор опустился на колени возле окровавленного лица Монреале, но побоялся прикоснуться к аббату из опасения прервать новое заклинание. Но прерывать было нечего, почувствовала Фьяметта. Круг и заклятие были разорваны.
– Отец Монреале! Отец Монреале! – испуганно кричал приор. Лицо Монреале побелело, так что пятна ожогов казались еще краснее. От его сгоревших бровей поднимался смрад паленых волос. Преодолев колебания, приор прижал ухо к одеянию на груди Монреале. – Я ничего не слышу.
Фьяметта подбежала к ларцу, схватила лежавшее на нем зеркальце и поднесла его к носу Монреале.
– Затуманилось! Он дышит. Перотто стонал, Амброз лежал в такой же неестественной позе, как и его аббат.
– Что произошло? – спросил приор. – Вителли нанес ответный удар? Но каким образом?
– Да, но… ответный выпад Вителли можно было предотвратить. Следовало бы предотвратить. Беда была в избытке жара и иссушенности прута. Аббат Монреале допустил, чтобы накопился избыток жара.
Приор нахмурился на такое порицание и вытер кровь с шишки, уже вздувавшейся на лбу Монреале. Потом ощупал его голову:
– Кость цела. Думаю, он скоро придет в себя. «А я так не думаю!» Монреале потерял сознание не просто от того, что расшиб лоб. Причина была в заклинании, повернутом против его источника – она не знала, как Вителли устроил это, но словно бы видела темную руку, прижатую к лицу Монреале. Словно кто-то удерживал голову своего врага под водой. Странно! Она помотала головой, чтобы избавиться от этого наваждения. Последнее время вокруг нее было слишком уж много магии, и пять ее чувств будто песком начистили и они стали восприимчивыми до болезненности. Может, Амброз сумеет убрать призрачную руку, когда очнется… Если очнется!
Брат Перотто сел сам без помощи приора. Глаза брата Амброза наконец открылись, но он был оглушен и не мог собраться с мыслями. Еще постояв в нерешительности, приор побежал за старшим целителем, братом Марио. Целитель приказал еще нескольким монахам унести всех троих и уложить в их постели. Фьяметта подождала, чтобы Марио спросил ее, что произошло, но он и не подумал, а потому она попыталась сама ему рассказать.
– Ты! – Перотто, поддерживаемый двумя монахами, обернулся к ней. – Из-за тебя заклинание не удалось! Тебе здесь не место.
– Из-за меня? Мне приказал быть тут аббат Монреале! – сказала Фьяметта.
– Нечистая… – простонал Перотто.
– Да как вы смеете! – Фьяметта негодующе выпрямилась. – Я девственница.
«К несчастью». И обречена девственницей остаться, судя по помощи, какую теперь получит Тейр! То есть пока лозимонцы не возьмут монастырь штурмом. Не следует ли ей перед тем наложить на себя руки? Но ведь и это обречет ее на вечную погибель. Сердце ей жгли гнев и обида. С какой стати она должна умереть и быть проклятой за преступления мужчин?! Нет уж! Лучше драться, царапаться и избежать судьбы женщин и сирот!
Приор взял ее за локоть и вывел на галерею.
– Нет, нет, он не хотел тебя оскорбить. Но поистине тебе не подобает находиться в этой части монастыря. Вернись в женское помещение, Фьяметта, и оставайся там.
– До каких пор? Пока лозимонцы не хлынут через стены?
– Если аббат не придет в себя в скором времени… – Приор облизнул пересохшие губы.
– Он за-ча-ро-ван! И не придет в себя, пока не снимут заклятие. Наверное, можно найти способ, как его снять. Вителли ведь тоже, как и мы, вынужден действовать на большом расстоянии.
– Я пригляжу, чтобы целители сделали все, что в их силах.
– Здесь требуется не просто целитель!
– Как бы то ни было, нам придется обходиться целителями. Разве что Амброз придет в себя.
– А что вы будете делать, если ни тот, ни другой скоро в себя не придут? Или вообще никогда?
Плечи приора поникли, словно на них легла вся тяжесть забот Монреале.
– Я… я подожду до утра. Может, утро принесет перемены. Но если посланец Ферранте вернется снова нас терзать… может, будет разумнее сдаться на предложенных условиях. Пока не поздно.
– Сдаться Ферранте? И вы думаете, он будет соблюдать свои условия? – вскричала Фьяметта.
Повисшие вдоль боков руки приора бессильно сжались в кулаки.
– Отправляйся в женское помещение, Фьяметта! Ты не понимаешь первого принципа поведения мужчин!
– Какого принципа? Спасайся сам, и к дьяволу всех остальных? Благодарю вас, я его отлично понимаю!
– Убирайся! – взревел было приор, но тут же понизил голос и прошипел сквозь стиснутые зубы:
– Убирайся к другим женщинам! И держи язык за зубами!
– Вы хотя бы позволите мне попробовать снять заклятие, если у целителей ничего не получится? – в отчаянии взмолилась Фьяметта.
– Перотто прав. Тебе здесь не место.
Сейчас он изобьет ее от отчаяния и назовет это епитимьей! Фьяметта оскалила на него зубы, увернулась и, держа спину прямой, как доска, вышла из галереи. Ей следовало бы промолчать! Ей следовало бы высказать все! Ей следовало бы… ей следовало бы…
В женском помещении двое младенцев срыгивали, трое орали, а спор между двумя матерями из-за последнего чистого свивальника завершился тасканием друг друга за волосы и истошным визгом. Фьяметта сбежала. Увидеть аббата Монреале в лазарете ей сурово помешал брат Марио. В трапезной монтефольский солдат попытался потискать ее грудь, а когда она вырвалась, отпустил ей на ухо непристойную шутку. Старая белица в чепце и сером одеянии отвесила ему пощечину и отругала, упомянув по имени его мать. Он попятился, ухмыляясь и держась за нос, а Фьяметта вновь юркнула в прибежище женской спальни, где вопили и рыгали младенцы и царил невообразимый хаос.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
