Это дело было вновь поручено Гани. Руководители восстания верили его мужеству, его таланту военачальника. Батур дружил с победой. Повстанцы гордились своим героем, его имя слышалось повсюду, его сравнивали с самим Садыр-палваном, о нем слагали песни. Вот и сейчас на площади перед штабом, где всегда было людно, где толпились и горожане, и приехавшие в Кульджу сельские жители — все радостно возбужденные, празднующие рождение свободы, — какой-то человек, взобравшись на помост, читал, видимо, только что сочиненные стихи:
Шел на Нилку строй за строем.Но разбился о гранит.Среди доблестных героевСамый доблестный — Гани.
Сам не ведающий страхаОн врагам внушает страх:Петушились, но однакоУбежали в Харамбах!
Не очень складные строчки вызывают восторг:
— Молодец, парень! Здорово сочинил. Молодец!
— Да здравствует Гани! Слава Гани!
Как раз эту минуту батур выехал из двора штаба во главе сотни конников. Толпа зашумела еще пуще: «Вон наш герой, вот он наш Гани-батур!» Гани был одет, как обычно, скромно, зато оружием его можно было залюбоваться. Спокойную деловитую сосредоточенность выражало лицо батура. Спокойной уверенностью и силой веяло от колонны его всадников.
Гани остановил коня и поднял руку, призывая к тишине. Он всматривался в лица людей в толпе — радостные, счастливые лица — и горячая волна обнимала его сердце. Это был его народ, тот народ, ради которого он жил, страдал, боролся, шел в бою на смерть.
— Братья! — громко произнес он, когда установилась тишина. — Не для забавы взяли мы в руки оружие. Нет, мы взялись за него для того, чтобы победить — или умереть! Или будет жить на вольной земле свободный народ наш, или будут нас угнетать захватчики. Вот какой выбор стоит перед нами, и третьего пути нет! — Гани сделал паузу, собираясь с мыслями. — Впереди еще много жарких боев. Вот только что я дал в штабе слово освободить наших братьев, которые томятся сейчас в застенках, и иду против войск противника, укрывшихся в главном управлении! Кто хочет идти со мной — становитесь в строй!
— Мы для этого и пришли сюда!
— Веди нас, Гани-батур, мы с тобой!
Вперед вышли четыре джигита, один из них развернул и высоко поднял белое знамя с вышитым на нем полумесяцем.
— Вперед! — дал команду Гани-батур. Первыми тронулись всадники, за ними строем двинулось пополнение.
— Да здравствует свобода!
— Да здравствует революция!
Человеческая масса текла по улице, как мощный поток, как горная река, выплеснувшаяся из теснин на широкий простор. Кто бы смог остановить этот неудержимый поток…
Главное управление безопасности окружено со всех сторон высокой стеной, увитой поверху колючей проволокой в несколько рядов. В крепости кроме войск службы безопасности укрывался еще и целый батальон чериков. Вооружены осажденные были отлично, и Гау-жужан рассчитывал продержаться до прихода помощи из Урумчи. Он надеялся, что получит ее скоро. Солдатам внушали, что пробудут в окружении они совсем недолго, лишь несколько дней. Гау, отличавшийся большой самоуверенностью, и сам надеялся на это. Захват Кульджи повстанцами казался ему какой-то политической и военной нелепостью, которая, несомненно, должна скоро кончиться.
Гау-жужан только что обошел позиции защитников крепости, когда адъютант доложил ему:
— Воры прислали парламентера!
— Переговоры! — расхохотался Гау. — Наглецы! Они рассчитывают, что мы будем вести переговоры с ворами! Ну, что же, введите его.
Парламентер вошел и начал:
— Я представитель революционного комитета…
— Революционный комитет? — перебил его Гау. — Скажите правильнее: я представитель воров и грабителей, выступивших против законной власти. Я ведь знаю вас. Вы же сын крупного дунганского землевладельца. Как вы, забыв честь, оказались среди нищих воришек, грабителей-бутовщиков?
— Я — парламентер, и требую, чтобы меня выслушали!
— Да зачем мне тебя слушать? Я и так знаю, что ты скажешь. Вы, разумеется, требуете, чтобы я сложил оружие, сдался. Так?
— Да, так. Именно это я и пришел вам сказать. Думайте, Гау-жужан, думайте. Среди восставших не одни уйгуры, не одни чаньту, как вы их называете… У нас все народы, все национальности, порабощенные захватчиками на своей родной земле.
— Молчать! Я не нуждаюсь в твоих нравоучениях, предатель!
— Кто предатель, об этом знает народ! Да и вы знаете это, только боитесь думать…
— Что?! — разгневанный Гау вскочил, влепил пощечину парламентеру, да такую, что тот пошатнулся. Но все же он удержался на ногах и даже сохранил спокойствие.
— Возьмите себя в руки, Гау-жужан! Зачем понапрасну проливать кровь? Ведь у вас нет никаких надежд, вы в кольце. Если вы не сдадитесь, вас уничтожат!
— Сдаваться? Мне? Да я разорву твою поганую пасть, которой ты осмелился сказать мне это, — Гау вынул из кобуры пистолет и выстрелил парламентеру в лицо. Тот упал, обливаясь кровью. Он был без сознания, но еще жив. Гау приказал сбросить его со стены — пусть полюбуются! Он закурил сигарету. Когда адъютант вернулся и доложил, что приказание выполнено, Гау сделал новое распоряжение — уничтожить всех заключенных в тюрьме. Ни в какие списки заглядывать не надо, ликвидировать всех подряд.
…Главное управление безопасности гоминьдановцев было окружено с четырех сторон. В первых рядах стояли хорошо вооруженные повстанцы, уже организованные в отряды, а за ними — масса, только что примкнувшая к партизанам — горожане и дехкане с пиками, дубинами, вилами и топорами.
Стараясь избежать кровопролития, руководители повстанцев перед началом атаки отправили к Гау парламентера. Горе и гнев охватили всех, когда его окровавленное тело упало с крепостной стены на землю. Гани выхватил маузер и дал знак к выступлению.
— Вперед, братья, на врага! Никого не щадить!
Крепость ответила на атаку сильнейшим огнем. Через час лишь бойцам, наступавшим с запада, удалось пробиться к крепостной стене. Они оказались в сравнительной безопасности, в мертвой зоне. Но двигаться дальше было некуда.
— Придется взрывать эту дуру, иного выхода нет, — Гани-батур постучал по крепостной стене.
— Тола у нас хватит, — поддержал его Нур-батур.
— Наш славный предок Садыр-палван когда-то простым порохом подорвал огромную крепостную стену Баяндая. Если мы не сможем разрушить эту тоненькую перегородку, то грош нам цена. Как ты думаешь, Юсуп?
— Позволь мне заняться этим, батур.
— Давай, друг, я надеюсь на тебя…
