— Что?! — грозно посмотрел на него Гани. — У меня нет свободного оружия! Кто действительно хочет воевать, должен его добыть в бою!
— Ну что же… Если мы будем твоими бойцами, наверно, без оружия не останемся. Как ты считаешь, Абдулла, а? — Омар взглянул на приятеля.
— А что, нас мать не мужчинами родила?
— Эй, а что это у тебя за пазухой топорщится? — прервал его Гани.
— Да так, спички…
Кто-то объяснил:
— Он в китайскую лавочку уже к шапочному разбору попал. Добрые люди все успели разграбить. Так он решил хоть спичек набрать…
— Так, — разозлился Гани. — Мы, значит, бьемся с врагом, а кто прячется по домам, будет магазины грабить?
— Мародерство и грабежи позорят восстание, — поддержал его Рахимджан.
— Бавдун! — позвал Гани.
— Я здесь! — тотчас отозвался тот.
— Возьми с собой трех-четырех джигитов и найди мне этих грабителей. Хоть из-под земли достань! Мы их принародно судить будем!
Подъехали Касым-мираб и Хажахан с сотней всадников. Человек двадцать из них были вооружены. Они прибыли из Кайнука, Джагистая, Хонихая. Они успели даже где-то сшить белое знамя с полумесяцем и звездой…
В первый же день уличных боев была освобождена вся южная половина Кульджи, и повстанцы оказались прочно связанными с жителями селений, лежащих по обоим берегам Или.
Зато на западе и северо-западе дела повстанцев сложились не так удачно. Здесь их отряды, пройдя немного вперед от Трех ворот, были остановлены перед центральными улицами.
На вечернем совещании руководства восстания подводились итоги дня, ставились новые задачи.
— Наша главная победа в том, что мы подняли на борьбу массы. Восстание стало народным. Важнее этого нет ничего! — говорил Касымджан.
— Верно! Но теперь мы должны, не теряя инициативы, как можно скорее полностью освободить Кульджу! — добавил Сабири.
— Надо особо отметить мужество Гани-батура и его партизан. Они показывают всем, как нужно воевать. Там, где Гани, там победа! — отметил Аббасов.
— Да, действия отряда Гани-батура, который захватил три районных управления безопасности, освободил заключенных из тюрем, добыл много трофейного оружия и взял в плен более трехсот чериков, нанесли наибольший урон войскам гоминьдановцев, в этом нет сомнения. Ну, а мы, те, кто наступал с запада, не смогли пройти дальше Трех ворот. Отряды Патиха тоже не смогли разбить чериков и отступили в Турпанюзи. Что скрывать — это наши неудачи. Выходит, не все мы умеем воевать? — грустно сказал Махсум.
— Давно известно, что врага недооценивать нельзя! — начал выступление со своей любимой мысли Рахимджан. — Хотя мы и можем говорить о том, что основная часть Кульджи в наших руках, но нельзя забывать, что в городе еще полно вооруженных чериков. Такие важные объекты, как аэродром, крепость Харамбах, укрепление Лян-шань все еще в руках врага. Вскоре им может прийти подмога, и тогда наше положение осложнится. Поэтому необходимо сейчас же бросить все силы на захват этих объектов.
— Прежде всего нужно занять главное управление! Там в застенках томятся тысячи наших братьев. В первую очередь нужно их спасти от смерти! — категорическим тоном высказал свое мнение Аббасов.
— Да, это наш долг, но все же я думаю, что прежде всего необходимо отделить голову дракона от его туловища! — не менее твердо заявил Махсум.
Предложение Махсума являлось очень резонным. Оружия повстанцам не хватало. Пушек, в частности, у них не имелось совсем. Поэтому разумно было, не разбрасывая силы, прежде всего ликвидировать главный штаб противника.
— Я согласен, штаб надо захватить в первую очередь, — поддержал Махсума Рахимджан. — Но чтобы обеспечить его успешный штурм, мы должны освободить Алтунлук.
— Это здравая мысль, именно с этого и начнем! — согласился с Рахимджаном Елихан.
* *
*В этот вечер отряды Гани-батура, хотя и разбили чериков, окопавшихся на спичечной фабрике, расположенной к северу от главного штаба, все же не смогли овладеть Алтунлукским укреплением.
Вокруг холма Алтунлук противник вырыл несколько рядов траншей, в которых надежно укрылись черики. Пулеметы били из каждой бойницы каменной крепости на холме. Пройти сквозь этот град огня было невозможно.
Гани метался на своем командном пункте, видя, что атака захлебнулась. Но что было делать?! Батура окружали его старые друзья, люди бесстрашные, много видавшие на своем веку, готовые идти за своим Гани и в огонь, и в воду. Но одной храбрости, даже самой беззаветной, сейчас было мало.
— Слушай, давай я попробую пробиться к стене и взорвать ее. А вы броситесь в брешь, — вызвался Абдулла.
— Да ты же гранаты в руках не держал, как ты стену взорвать собираешься? Тебе жить надоело?
— Ну что ж, умирать так с толком. Сколько уже погибло наших товарищей…
— Нам не умирать надо, а жить, чтобы драться. Не торопись, брат, на таком безумном геройстве далеко не уедешь. Нынешний бой — это тебе не драка на кулаках…
В это время двое бойцов волоком втащили в комнату какого-то человека и бросили его на пол перед Гани.
— Кто это? — спросил Гани.
— Китаец!
— Китаец?
— Да, попался, гад. Хотел я его прямо там прикончить, но он вдруг заверещал, что должен непременно увидеть тебя…
Гани, не дослушав, нагнулся к человеку на полу, приподнял его и воскликнул:
— Сай Шансин!
Пришедший в себя Сай заговорил поспешно, кланяясь по-китайски.
— Моя знает, ты хороший человека…
Все в комнате с удивлением смотрели на него.
— Ладно, ладно, не надо передо мной, как перед Буддой, класть поклоны, Сай. — Гани помог старому другу подняться и усадил его в кресло, а потом, оглянувшись, объяснил:
— Это хороший китаец, наш товарищ.
— Фу ты, черт, а я его чуть не пристрелил! — сказал один из тех, кто привел Сая.
— Очень уж ты торопливый, — насмешливо заметил Гани.
— Дай тебя, брат, разглядеть, сколько моя тебя не видела, — Сай с любовью вглядывался в лицо батура.
— Ну что, друг, не будешь обижаться, если мы кое-кого из твоих сородичей на небо отправим? — спросил Гани. — Иначе нельзя.
— Кто несправедлив, злобен и жесток — пусть умирает.
— Смотри ты, китаец правду говорит, — зашумели вокруг.
— Поэтому-то мы с ним и друзья, — подытожил Гани и приказал приготовить для Сай Шансина крепкого чаю.
А в комнату вошли еще двое — Хаким-шанъё и Рози-кари. Вошли как кающиеся грешники, прижав руки к груди и низко склонив головы.
— А, «земляки», — гневно сказал Гани. — Ну, где же ваша опора, ваша защита, где Нияз-лозун, Давур-тунчи? Что же это вы с ними расстались?
