— Кроме того, для этой тысячи человек нужно оружие, кони, одежда, питание, — добавил Гани. — Сейчас, когда народ радуется первой победе, он кормит нас, но ведь мы не можем все время сидеть на его шее.
— Так ведь в освобожденном районе есть богатеи, баи, имеющие отары в десятки тысяч овец, табуны в тысячи голов лошадей — вот у них и нужно взять необходимое, — как-всегда быстро заговорил Осман. — Ну, если им будет так уж жалко своего добра, вернем со временем.
— Нет! — отрезал Патих. — Бедняк, батрак, бай — это все народ. У народа мы отбирать ничего не можем. Ну, если кто пожертвует добровольно, отказываться, конечно, не станем.
— Да где это видано, чтобы бай по доброй воле отдал, поступился своим богатством? — пожал плечами Осман.
— И правда. Нас приходят поздравлять бедняки, они радуются с нами, приносят нам последнее из дома, а баи попрятались по своим домам и носа не высовывают, — подтвердил Рапик.
— Да, к нам присоединились лишь дети бедняков, — согласился и Акбар.
— Соскучились по богачам? — усмехнулся Гани. — Не беспокойтесь: завтра, когда еда поспеет, они будут первыми у казана со своими ложками, нас всех растолкают!
Все посмеялись над шуткой Гани.
— Я думаю, что нам не следует сегодня так решительно противопоставлять друг другу баев и бедняков.
Если человек настроен против захватчиков, какое нам дело до его богатства. В любом случае он с нами, — стоял на своем Патих.
Действительно, как говорили джигиты, в рядах повстанцев на сегодня находились в основном середняки — дехкане и бедняки. Что же касается баев и купцов, разного рода богатеев, то большинство из них предпочитало тактику выжидания, а имелись в их числе и такие, кто хотел поражения революции и с нетерпением ожидал возвращения старой власти, с которой многие представители зажиточных слоев были тесно связаны. Несколько богачей в Нилке, запятнавших себя открытым предательством своего народа, были после захвата города казнены партизанами, но в целом руководство восстанием придерживалось политики прощения и милосердия, и возмездие за измену не постигло многих, кто этого вполне заслуживал. Руководители повстанцев еще не осознали, какие тяжелые последствия может иметь эта линия на всепрощение по отношению к предателям народа и независимости. У них не имелось необходимого государственного опыта. Ведь уже ряд веков уйгурский народ не знал независимости, забыл о том, как надо управлять своей страной.
— Ну что ж, — Гани понимал, что Патих сейчас не уступит, — если ты надеешься с ними поладить, попробуй. Мы же займемся теми делами, где следует применять оружие. Я правильно говорю, джигиты?
— Верно! Пусть Патих ведает делами управления, пусть будет хакимом, а мы займемся войной! — снова заторопился Осман.
После того, как все высказались, выяснилось, что следует остановиться на трех основных положениях. Перед тем как выступить на Кульджу, необходимо провести обучение новых бойцов, научить их обращаться с оружием, усвоить элементарные правила ведения боя в различных условиях. Этим займется Гани. Это первое. Второе: Патих будет возглавлять административное руководство и ведать снабжением войск. Третье: во всех селениях надо помочь народу избрать новых вожаков. Одной из самых главных их задач должен стать подъем населения на вооруженную борьбу против гоминьдановских завоевателей и активное пополнение партизанских войск.
* * *
В то время в крае славились три новых громадных здания, построенных на деньги известного богача Юлдашева. Первым было здание медресе в Яркенде. Вторым — банк в Кульдже. Третье выросло тоже в Кульдже, на севере города. Это было самое крупное, самое грандиозное в городе сооружение. Теперь здесь расположился штаб дивизии гоминьдановских войск. Но тут же размещались и другие руководящие учреждения режима. Здесь находилась и резиденция особого представителя генерал-губернатора Синьцзяна.
В сентябре 1944 года от генерал-губернаторского поста был освобожден Шэн Шицай, правивший краем на протяжении десяти лет, ставший широко известным своими кровавыми злодеяниями.
На его место пришел У Чжунсинь. Этот старый гоминьдановский лис с целью смыть кровавые следы правления Шэна повел политику ублаготворения и наобещал народу много хорошего в неопределенном будущем. Однако все-таки он вынужден был освободить томившихся в тюремных застенках края политических заключенных. Многие из освобожденных сразу же направились в отряды Патиха и Гани, а другие добрались до Кульджи и влились в подпольную организацию. У Чжунсинь привез с собой из Внутреннего Китая давнего своего ставленника дивизионного генерала Дау, которого назначил своим чрезвычайным и полномочным представителем в Кульдже. С его приходом Любинди потерял былую власть, но поскольку он все же прекрасно знал здешние места и нравы жителей, то новый хозяин Кульджи с ним считался и в каждом важном деле запрашивал его мнение.
Вот и сегодня, собрав ночью приближенных на чрезвычайное совещание, Дау не начинал его из-за отсутствия Любинди. Он сделал жесткое внушение начальнику штаба за то, что тот не доставил Любинди вовремя. Но, наконец, толстяк появился, запыхавшийся и красный, хотя было совсем не жарко. Он прошел в глубь комнаты, вытер платком обильный пот и обратился к Дау:
— Я не очень задержал вас?
— Ничего страшного.
— Судя по времени нашего свидания, новости, наверно, малоприятные? — с иронией спросил Любинди.
— Как это и раньше бывало, господин Любинди. Наши войска из-за того, что они плохо знают местность и не привыкли к боевым действиям в горах, вынуждены отступать. От лиц, указанных вами, от этих чаньту Мухтара-хаджи и Нодара, мы не получили никакой помощи в наших затруднениях, — Дау воткнул сверлящий взгляд в глаза Любинди.
— Да, да, я слышал об этом, это прискорбно… Но что могут сделать эти два бедных безоружных человека, когда наши отлично вооруженные воины бегут при виде отрядов этих воров с гор. Этих двух господ еще следует поблагодарить за то, что они не переметнулись к мятежникам.
Слова Любинди были как нож в сердце для нового начальника вилайета. Оба сановника, хотя и понимали истинную причину поражения, но страшно боялись высказать ее вслух и старались поэтому переложить вину один на другого, чтобы снять с себя ответственность. Им, конечно, не следовало бы обмениваться шпильками с самого начала военного совещания. Один из них был отстранен от власти и, в общем-то, мог быть сейчас не более, чем советником, второй же только-только приступал к своим обязанностям. Но хотя они и понимали, что ссориться им бессмысленно и вредно, тщеславие затмевало рассудок, возбуждая взаимную неприязнь и даже ненависть.
