нам солдат. И дать уйти.
— Это невозможно, Ваше Величество! — залепетал другой синдик, вытирая со лба испарину. — Пропустить вас — значит навлечь на себя гнев Императора и Папы! Арестовать вас — гнев Франции и ваш! Мы… мы…
Он не договорил — да и не нужно было. Вопрос о найме войск отпал сам собой. Для них мы были не партнерами. Проклятием.
Молча поднявшись, Пётр взял свой бокал с красным вином и медленно, демонстративно, опрокинул его на белоснежную скатерть. Вино растеклось по ткани, как кровь. Не говоря ни слова, он развернулся и пошел к выходу. Этот жест был показательным для властителей Женевы.
На следующий день Пётр попытался взять их измором. Инстинктом монарха он выбрал сторону законной власти и принялся давить на Малый совет — настоящая попытка пробить головой каменную стену. На этих «переговорах» мой Государь, привыкший к тому, что его слово — закон, беспомощно увязал в вежливом болоте юридических уловок. Он требовал, увещевал, апеллировал к договорам, но синдики, потея и заикаясь, лепетали о «древних законах», «нейтралитете» и необходимости «провести консультации». В отведенной нам резиденции Пётр бесновался; тем временем олигархи просто отсиживались за стенами ратуши, надеясь, что мы рано или поздно уберемся.
Тупик. И я на свой страх и риск решил пойти другим путем.
Ночью, переодевшись в простую одежду и взяв с собой двух гвардейцев Ушакова, я скользнул по темным, сырым улочкам в квартал ремесленников. Нас провели в заднюю комнату небольшой типографии, где пахло свинцом, краской и запретными речами. Здесь, при свете одной свечи, меня ждал Пьер Фатио. Ушаков уже был здесь, это он организовал нашу встречу, выполняя мое указание. Нужно было понять что он себя представляет.
Пьер Фатио оказался не тем, кого я ожидал увидеть. Никакого горлопана с площади. Передо мной стоял высокий, худой человек с горящими глазами фанатика и тонкими, нервными пальцами адвоката. Он много говорил, страстно, красиво, цитируя Кальвина и древних римлян. О «правах граждан», о «народном суверенитете», о «республиканских добродетелях». Он искренне верил, что может построить здесь, в Женеве, идеальное государство. Слушая его, я видел наивного, однако очень опасного человека. Популиста-идеалиста, который, дорвавшись до власти, утопит город в крови во имя своих же прекрасных идей.
— … и вы, генерал, — он подался вперед, — вы и ваш император можете стать инструментом освобождения! Помогите нам свергнуть тиранию этих банкиров! Народ Женевы будет вечно благодарен вам!
— А что будет потом, господин Фатио? — спросил я. — Когда вы установите свою «справедливость»? Армии Крестового похода стоят в двух переходах отсюда. Они сотрут вашу республику в порошок. Идеалы — это хорошо. Однако без пушек они не стоят и ломаного гроша.
Он был пьян своими идеями, глух к голосу разума.
Вернулся я под утро, меня тут же вызвали к Петру. Я ему рассказал о встрече с женевской оппозицией.
— Ты с бунтовщиками за моей спиной сговариваешься⁈ — прорычал он. — Якшаешься с этим краснобаем⁈ Да он предаст при первой же возможности!
— Он идеалист, Государь, — попытался возразить я. — Но за ним — сила. За ним — народ. У синдиков же за душой лишь деньги да страх.
— Я сам решу, где сила! — отрезал он. — Я запрещаю тебе любые сношения с этим… адвокатишкой! Ясно⁈
Ясно. Мы снова зашли в тупик.
Развязка нагрянула с неожиданной стороны. Вечером того же дня ко мне тайно явился гость — старый банкир из малого совета. Он не был нам другом, однако ума ему было не занимать. И он вно боялся, что мы в отчаянии действительно заключим союз с Фатио и ввергнем город в хаос.
— Генерал, — сказал он, убедившись, что мы одни. — Я пришел дать вам совет. Уходите из Женевы. Вам здесь нечего ловить.
— Куда нам идти? Вокруг враги.
— Не ищите солдат в Женеве. Ищите их в Швейцарской Конфедерации. Но знайте, — он понизил голос, — она расколота. Упаси вас Бог сунуться в католические «Лесные кантоны» — Ури, Швиц, Унтервальден. Или в Люцерн. В Швице сидят горные пастухи, которые скорее воткнут тебе вилы в бок за косой взгляд на распятие, чем продадут хоть одного солдата. Для них вы — еретики, и папская булла — закон.
Сделав глоток воды, он продолжил:
— Ваш путь лежит в протестантские кантоны. В могущественный Берн. В богатый Цюрих. В Берне сидят господа, которые ценят твердую монету больше, чем папское благословение. Они ненавидят и Папу, и австрийского императора. С ними говорите о деньгах. Вера их интересует в последнюю очередь.
— Где лучшие солдаты? — спросил я.
— Искать их стоит даже не в самих кантонах — смотрите на ассоциированные земли. В Граубюндене. Это бедные горцы, для которых война — единственное ремесло. Они пойдут служить хоть дьяволу, если он хорошо заплатит.
Он встал, собираясь уходить.
— Но будьте осторожны, генерал. Ваше появление там может спровоцировать внутреннюю войну в самой Конфедерации. Вы несете с собой смуту. Куда бы вы ни пришли. Удачи. Она вам понадобится.
Он ушел. В моих руках осталась бесценная информация. Дорожная карта нашего спасения.
В моей голове уже лежал ясный, четкий маршрут. Карта нашего спасения. Однако, чтобы двинуться по ней, нужно было сначала вырваться из этой женевской трясины. Просто уйти нам бы не дали. Синдики нас боялись, однако гнев Франции и Австрии страшил их еще больше. Они бы тянули время, пока нас не запрут здесь окончательно. Следовало заставить их самих захотеть, чтобы мы ушли. Не просто захотеть — молить об этом.
— Государь, — сказал я Петру тем же вечером, — переговоры провалились. Давить на них бесполезно. Нужно менять тактику.
— Какую еще тактику? — прорычал он. — Напролом идти?
— Хуже, — усмехнулся я. — Нужно показать им наши игрушки. Устроить публичную демонстрацию. Мирную. Покажем горожанам, на что способны наши машины. Для устрашения. Чтобы синдики от страха сами выпроводили нас отсюда, поняв, какая сила стоит у их ворот.
Петру идея понравилась: в ней была та самая злая шутка, которую он ценил. Он дал добро.
На следующее утро Женева проснулась от невиданного шума. На большой площади у городской стены, где мы разбили лагерь, закипела работа. Из «Бурлаков» выкатили походные мастерские, и началась наша «ярмарка чудес».
Первой нашей целью стал старый ров — заросший тиной, зловонный, вековая головная боль городских властей. На глазах у сотен горожан, высыпавших на стены, наши механики развернули паровую машину. Та, зашипев и запыхтев, ожила: опущенный в воду толстый рукав вздрогнул, и из него с ревом ударила мощная, грязная струя. То, на что раньше уходили недели труда десятков
