Такие параллели здесь, однако, не совсем правомерны. Да и с Роопом у Редля произошла отнюдь не полная неудача: Рооп, конечно, сорвался с крючка, но он так никогда и не сознался в России о происшедшей вербовке, если она имела место, обеспечив тем самым бесперебойную дальнейшую деятельность агента № 25!
Что ж, и Занкевич в этом тоже никогда не сознался, а деятельность агента № 25 прекратилась по совокупности причин, за большинство которых несет ответственность вовсе не Занкевич. Хотя в гибели Редля Занкевич, как оказалось, сыграл решающую роль!
Сейчас, во всяком случае, Занкевич ухватился за полученный план развертывания, вскочил вместе с ним в поезд и, не уведомив об отъезде ни Вену, ни Петербург, ринулся в Россию — навстречу своей судьбе. Проезжая же через пограничный Айдкунен, Занкевич вложил рубли, полученные от Редля, в конверт, написал адрес — и отправил к Никону Ницетасу! Ему в буквальном смысле жгли руки эти тридцать серебреников, полученные от Редля!
Изменником родины Занкевич стать не пожелал — и его красноречивое послание Редлю высказало это безо всяких слов!
Но Редль этого послания, повторяем в сотый раз, так и не получил!
Или у вас имеются другие объяснения смысла всех описанных событий?
Заметим, что ничто не мешало Занкевичу оставить эти рубли себе (деньги, как известно, не пахнут!), а потом все равно перестать быть австрийским шпионом; так, вероятнее всего, и поступил Рооп! Однако Занкевич счел себя обязанным совершить этот жест — красивый для него, Занкевича, и предельно обидный для Редля, который, повторяем, никак не ассоциировался у Занкевича с Агентом № 25, от которого только что был получен план развертывания!
Заметим, что параллельно и задачи Конрада не были еще решены до самого конца: план развертывания уже был успешно передан русским, но внутренний скандал вокруг произошедшей утечки секретнейшей информации так еще и не состоялся, а потому зависало и откладывалось и обоснование намеченной Конрадом корректировки старых планов.
Редль же в это время еще никак не мог рассматриваться в качестве подходящей кандидатуры в разоблаченного русского шпиона! На эту роль, повторяем, первоначально готовились незадачливые братья Яндричи.
Но Занкевич, похоже, телепатически уловил волнения и мольбы Конрада!
5.4. Последняя игра полковника Редля
Последнего хода Занкевича Редль так и не просчитал. Сам отъезд Занкевича, незапланированный и едва ли согласованный с Редлем, должен был произвести на последнего неприятное впечатление, но необходимых мер предосторожности принято не было — да и какие меры нужно было принимать?..
Возможно, что и Беран в первый раз пришел проверять корреспонденцию на имя Никона Ницетаса с некоторым опозданием — и тут же угодил в ловушку. А вероятнее всего оказалась права редакция московского издания книги Ронге 1937 года — и письмо было перехвачено майором Николаи в Берлине еще на пути из Айдкунена в Вену; тогда Редлем и его помощниками вообще не было допущено никакой ошибки, кроме просчета реакции Занкевича, выславшего свое «донесение» не после возвращения в Петербург, а с самой границы.
Фантастическая же затяжка операции на многие недели, повторяем, — злостная выдумка Максимилиана Ронге, подхваченная позднейшими борзописцами (получатель, якобы, пришел за письмом на восемьдесят третий день ожидания, как это было, напоминаем, рассказано у Роуэна), — на самом же деле никаких необъяснимых задержек и вовсе не было!
Далее же события развивались по хорошо описанной схеме, в которой осталось, однако, несколько темных мест.
К ним мы и вернемся.
Ронге, конечно, ничего не мог узнать ни о вербовке Занкевича Редлем (пока не арестовал Берана и не начал о чем-то догадываться), ни о деятельности Агента № 25. Но Ронге был обязан услышать от Урбанского, что передачу тех документов русским, которую не удалось провернуть через него, Ронге, и через братьев Яндричей, осуществили по каким-то другим каналам. Едва ли тут было названо имя Редля, но и сам Ронге, прекрасно зная положение всех дел в австрийской контрразведке, даже не будучи гением, мог вычислить, что речь идет о его бывшем шефе Редле.
И тут у Ронге, несомненно, пробудились чувства Сальери к Моцарту (мы имеем в виду, конечно, не настоящих Моцарта и Сальери, а сочиненную про них легенду о гении и злодействе) — и уж он-таки постарался погубить гения!
Но на совещании вечером 24 мая 1913 года в «Гранд-отеле» Конрад и Урбанский не поддержали инсинуаций Ронге относительно гомосексуализма Редля и подозрительных связей последнего с Занкевичем.
Тут, очевидно, сказалась разница в информационном уровне: Конрад и Урбанский, в отличие от Ронге, знали и понимали то, что они сами только что использовали связи Редля с русскими, в тонкие подробности которых Редль их, конечно, не посвящал. Выступать же прямо против своего сообщника, только что участвовавшего в наисекретнейшей операции, сведения о которой строжайшим образом не подлежали оглашению, казалось опасным и опрометчивым: Редлю было в чем обвинить собственных же его обвинителей.
Не исключено, однако, что уже тогда у Конрада и Урбанского зашевелились мысли о возможном обвинении Редля в утечке плана развертывания к русским.
Так или иначе, но было принято коллективное решение мирно побеседовать с Редлем — отсюда и отсутствие оружия у явившихся к нему.
Может быть, однако, что для планируемой беседы была собрана не вполне подходящая компания: Ронге, жаждавший крови Редля, настоял на привлечении и Хёфера, и военного следователя, подобранного буквально на улице.
Тут, возможно, Конрад и Урбанский были поставлены перед фактом: Ронге самолично докладывал Хёферу, на что имел полное право — и отказывать теперь в участии последнему оказывалось неэтичным, а также могло и вызвать излишние подозрения у Хёфера: ведь Конрад и Урбанский никак не должны были стремиться к расширению минимально необходимого списка тех, кто соучаствовал в их преступной передаче документов к русским.
Даже наоборот, присутствие Хёфера и Ворличека должно было удерживать Редля от излишней откровенности, а потому и Ронге продолжал оставаться отстраненным от излишней для него информации — по сохраняющемуся пока решению Конрада и Урбанского, которое, возможно, так и не было никогда пересмотрено. Отсюда и все нелепости в приведенных текстах Ронге — типа: «Самым тяжелым его [Редля] преступлением была выдача плана нашего развертывания против России /…/. Но об этом он мне ничего не сказал». Нам еще предстоит рассмотреть, откуда же Ронге все-таки узнал о переданном русским плане развертывания.
Но в результате легко понять и Редля, который категорически отказался от беседы с явившейся «комиссией», потребовал у пришедших пистолет, но стреляться не стал. Последнее, повторяем, выглядело абсолютно бескомпромиссным вызовом!
Твердо знать о том, что Редль располагал мощнейшей поддержкой эрцгерцога Франца-Фердинанда, ни Конрад, ни контрразведчики все-таки не могли, хотя, возможно, о чем-то подобном догадывались.
Но главное теперь было не в этом: у Конрада и Урбанского вполне могли возникнуть самые мрачные предположения о том, что уверенная и наглая позиция Редля базируется не только на понятном знании их, Конрада и Урбанского, секретах, посвященным в которые и оказался Редль, но и на его способности разоблачить эти секреты.
Вот это-то и нужно было срочнейшим образом проверять — отсюда и бросок в Прагу.
Вероятно, Редль не рассчитывал на то, что Урбанский с компанией так быстро доберутся до Праги, а возможно считал, что верный старший друг Гизль не подпустит посетителей в квартиру Редля в отсутствие хозяина.
Но Гизль рассудил иначе: он действительно был связан с Редлем практически кровными узами, но непонятные неприятности Редля в Вене тем более поэтому касались и его, Артура Гизля. Поэтому он все-таки допустил обыск, но сам принял в нем непосредственное участие.
Обыск указал на очевидный гомосексуализм Редля — именно это и было важно знать Гизлю, если он этого еще не знал раньше. Во всяком случае, теперь Гизль знал, что о гомосексуализме Редля узнали в Эвиденцбюро и в Генеральном штабе.
Но вот теперь мы можем понять, что же еще выяснил Урбанский.
Непосредственно во время обыска Урбанский, напоминаем, демонстрировал свой интерес исключительно к обнаруженной порнографии. О прочей фотодеятельности Редля Урбанский отозвался крайне пренебрежительно в позднейших воспоминаниях; так же он вел себя и во время обыска в Праге — это, повторяем, отмечено Хёфером.
