прикажете брать деньги? В богадельне, которую вы решили осчастливить своими романсами? Я же предлагала отличный вариант.
-- Видимо, имеется ввиду попойка братков?
-- Да, попойка! А чем жующий за столом хуже дремлющего на стуле? В чем разница? Молчите? Так я вам скажу. Разница между ними в том, что один дает, а другой все хочет получить на халяву. Деньги не пахнут. Зато очень неприятный запах от стариков и больных. Я бы даже сказала, от них несет вонью, которая репетирует разложение. И я не подумаю извиняться за эти слова, потому что ненавижу болезни и старость. Хочу долго оставаться молодой, не болеть, не считать копейки. Хочу иметь здоровую мать, а не беспомощное создание, которое нужно кормить с ложки, а потом задницу подмывать, сдерживаясь, чтобы тут же не блевануть. И ради этого выдержу все: панибратство, хамство, унижение. Стерплю даже ваше чистоплюйство. Буду рыть землю носом, пахать, как лошадь, договариваться с кем ни попадя, перешагивать через трупы, грызть конкурентов – не погнушаюсь ничем. Я уже давно не та девочка на побегушках, с какой вы когда-то начинали свою карьеру. Послушайте, неужели вам ни разу не приходило в голову, что, может, во многом благодаря мне у вас появились популярность и деньги? Нет?
-- Оля, не слишком ли ты…
-- Жаль, -- перебила Ольга. – Тогда бы вы, наверное, поняли, почему я не собираюсь из-за вашей глупости все это терять. В отличие от вас, госпожа Воскресенская, я живу на земле, а не витаю в заоблачных высях. Да, мне Бог не дал актерских, музыкальных и прочих талантов. Но у меня неплохо работают мозги: я способна реально оценить ситуацию и из всех решений выбрать одно, единственно верное. И вот что я вам скажу: еще пара таких отказов и нам конец. Мы вылетаем в трубу. Слухом земля полнится, а прислушиваются сегодня только к тем, у кого деньги. Думаете, вам простят нежелание выступить на этой гребаной вечеринке? Ошибаетесь. Они не Воскресенскую запомнят, в их скудных извилинах застрянет занозой, что какая-то певичка осмелилась не принять предложение серьезных людей. И при любом упоминании вашего имени эти люди будут так молчать, что каждому и без слов станет ясно: с вами дело иметь не стоит, можете подвести. Да и характер не по чину: слишком гонора много. Неужели вы до сих пор не поняли, что в нашем бизнесе сарафанное радио – самая страшная антиреклама? Если она начнет действовать, не поможет никто: ни я, ни ваши чувствительные поклонники, ни Троицкая, ваша подруга. Сейчас кино в еще большей заднице, чем мы, Валерии бы самой удержаться на плаву. Поэтому, Тоня, или вы меня слушаетесь беспрекословно, или дальше мы идем врозь, -- рыжий хохолок досадливо дернулся, жалобно скрипнули половицы под металлическими ножками стула, хлопнула дверь. Стена, ограждающая от неприятностей и проблем, получила пробой. Самым мощным снарядом, как всегда, оказались деньги.
Антонина вздохнула, задумчиво постукивая костяшками пальцев по обтянутому зеленой искусственной кожей подлокотнику кресла. Что ж, ее директор высказалась в духе времени: безапелляционно и жестко. Без сантиментов. Правда, неожиданно пространно, затыкая собственным многословием рот другому. Прежде Ольга стеснялась своего по-мужски низкого голоса и предпочитала больше слушать, чем говорить. Вроде, совсем недавно Оля Гуревич была восторженной, наивной девчушкой, басившей в каждое ухо о преданности искусству и талантливым людям. Вместе они прошагали путь длиною в десятилетие. Сейчас, похоже, подошли к развилке, где каждой предстоит не просто сделать свой выбор, но убедить попутчицу следовать за собой и дальше. Память напомнила, как все начиналось. Прошло десять лет, а будто вчера…
…Школьный актовый зал с притулившимся в углу сцены стареньким фортепьяно. Где-то в одном из классов идет съемка, в которой участвует сын. Там камера, осветители, ассистент с хлопушкой, режиссер, актеры, послушно выдающие чужие слова за свои. Здесь – полумрак, тишина, забытый кем-то холщовый мешочек со сменной обувью, тяжелые пыльные шторы по краям узких высоких окон и непередаваемый запах, зовущий обратно в беззаботное время… Почему тогда ничего не ценилось? Из-за наивной веры, что самое интересное и важное впереди? Эта вера пошатнулась только однажды, с последним звонком, когда вдруг к глазам подступили слезы от беспричинной грусти. Почти такое же чувство внезапно охватило ее и здесь, среди этих беспорядочно расставленных стульев, одинокого фикуса в нелепом напольном горшке, детских рисунков в дешевых деревянных рамках и кумачового полотнища с ленинским призывом учиться, растянутого над сценой под потолком. Она поднялась по скрипучим ступенькам на сцену, подошла к музыкальному инструменту, рассеянно взяла пару аккордов. Звук оказался на удивление чистым. Не отнимая правой руки от гладких черно-белых продолговатых пластинок, левой подтянула стул и опустилась на круглое сиденье-вертушку. Поначалу огрубевшие пальцы скользили по клавишам неумело, путались, тыкались в звучащие ноты, как слепые щенята в брюхо кормящей суки: жадно, нетерпеливо, наползая один на другого. Любимый инструмент словно мстил за отступничество, не желал единения. Потом дрогнул и уступил настойчивой ласке обретающих уверенность рук. Звуки рождались непроизвольно, сами собой. Это была не мелодия – сплетение противоречивых страстей, арабеска из ненависти и любви. Тишина школьного зала принимала исповедь, где мучались, каялись, признавались – музыкальные звуки. И ликовали, разрывая унылую цепь признаний торжеством победного духа. Она ощутила необыкновенную легкость и радость, словно вернулась в детские сны, когда летала. Вспомнилась песня, которую написала давным-давно, в другой жизни. Стала подбирать мелодию, припоминая полузабытый текст. Ноты всплывали в памяти, увлекая за собой слова. И она запела. Пела, забыв обо всем: о страхах, об одиночестве, о сомнениях и ошибках, утрате иллюзий. В зале, где пионеры давали клятву и проходили школьные вечера, теперь торжествовала любовь. Способное сдвинуть светила и солнце чувство, против которого оказались бессильны тупость, бездарность, эгоизм тех, кто пыжится влиять на судьбы людей.
Отзвучала последняя нота, стали слышны капли дождя, бьющие по отливам. И биение сердца, готового разорвать грудную клетку ради свободы. Неожиданно раздались одобрительные хлопки. Тоня резко обернулась на шум.
-- Браво, -- прекратил аплодировать режиссер, искушавший сына актерством. Игорь Сергеевич подошел к сцене, внимательно посмотрел снизу вверх, задумчиво произнес. – Так вот вы какая, Антонина.
-- Извините, -- она поспешно поднялась со стула, опустила черную, кое-где оцарапанную крышку музыкального инструмента, спустилась со ступеней, привычно сопровождавших скрипом чужие шаги. – Надеюсь, я не помешала вашей работе?
-- Скорее, наоборот. Кстати, у нас перерыв. Если хотите, можете пообщаться с Ильей, -- развернулся и направился
