по бокам действительно лежит в реку Яуру.
Через несколько дней они уже шли по ней между бразильским левым берегом и парагвайским правым. Места были глухие, и поселений видно не было. Солано решил, что пора решать судьбу пленника, и предложил ему обещанную свободу.
— Не отпускать меня. Я не идти домой, — опустился на колени индеец. — Меня домой убить.
— Ну а мне-то ты зачем? — удивился Солано. — Иди куда хочешь.
— Я хочу служить тебе, Пае́ Тоба́(1), — индеец простёрся ниц.
Солано почесал заросший подбородок и хмыкнул.
— Отбросов нет. Есть ресурсы.
(1) Пае́ Тоба́ — Payé Tobá «шаман огня»
Глава восемнадцатая
Патиньо проявляет себя как настоящий вождь
Едва караван Солано скрылся в лабиринте горных долин Анд, на Патиньо обрушились дела. Эхо дерзкого налёта на Куско, словно круги по воде, расходилось всё шире по землям Перу. И с каждым днём к Мачу-Пикчу стягивались люди: разорившиеся крестьяне, дезертиры, горняки, беглые пеоны. Народ шёл по цепочке от общины к общине, через родственников, случайных попутчиков, торговцев, что везли соль и ткани в горные селения. И все дороги вели сюда — в последний оплот инков, где теперь ковалось что-то новое.
Солано, конечно, напирал на конспирацию. Он считал, что впускать в древний город кого попало — безумие. Но Патиньо не было времени на сложные схемы проверки и фильтрации. Он считал риск оправданным.
В основном народ шёл простой, без особых навыков. Крестьяне, привыкшие к мотыге, но не к мушкету; пастухи, умевшие выследить ламу, но не солдата; индейцы, говорившие только на кечуа и с трудом понимавшие испанские команды. Но среди этой серой массы попадались настоящие жемчужины.
Одну из таких редких находок — настоящую звезду — Патиньо встретил в начале ноября. Это был Антонио Навала Уачака — человек-легенда. Простой туземный крестьянин, получивший официально от испанской короны чин генерала. И вот он сидел перед Патиньо — седой, морщинистый, в потрёпанном военном мундире. За спиной у него стояли двое телохранителей — такие же ветераны, с лицами, изрезанными шрамами и глазами, привыкшими высматривать опасность.
Его история Патиньо была известна ещё до встречи. Воспоминание о республике Икича было ещё свежо. Она была разгромлена совсем недавно. Всего три года назад. А до этого 25 лет успешно противостояла республиканским силам, сохраняя сначала верность короне, а потом просто защищая свои права и обычаи. И все эти годы во главе восставшего народа стоял Уачака, бывший пастух, ставший полководцем.(1)
Он умел читать сердца людей, зная, когда нужно дать им свободу, а когда — прижать к земле каблуком сапога. Его отряды, одетые в лохмотья, выигрывали сражения у профессиональных солдат, а его имя, шёпотом произнесённое в горных селениях, заставляло дрожать чиновников из Куско и Лимы.
Мужчина был уже в годах, но глаза горели прежним огнём. Старый мундир сидел на нём как влитой. На груди поблёскивали награды, пожалованные ещё испанским вице-королём за верную службу — теперь же они служили символом двойственности его пути. В разговоре он непроизвольно давил на собеседника, используя харизму и груз своего славного прошлого.
— Глупо делать ставку на язычников, сеньор Патиньо, — с лёгкой брезгливостью смотрел старый генерал, сам по крови кечуа, на группу шаманов, направлявшихся к обиталищу Куракку Акулек на Уайна-Пикчу. — Они коварны и лживы. Их клятвы не стоят ничего, ведь их не свидетельствует Бог истинный. Их демоны всегда позволят им обмануть истинного христианина.
Патиньо внутренне усмехнулся. Пришло время надеть маску. Он знал, что Уачака, как и большинство его солдат, верили в Христа.
— Уважаемый сеньор Уачака, я не меньше вашего опасаюсь их необязательности, — ответил он. — Но пока что все договорённости они выполняют. А вам нет необходимости с ними иметь дело.
— Вы сами, надеюсь, не язычник? — с подозрением уставился на Патиньо старый генерал.
— Что вы! Я крещён при рождении, — совершенно не соврал Поликарпо и без запинки оттарабанил символ веры. Его голос звучал ровно, без тени сомнения.
Но генералу не стоило знать, что Патиньо от Христа отрекся и сейчас бубнил слова, не имеющие для него смысла.
Старик смягчился.
— Хорошо, парень. Ты доброе дело затеял. Я готов помочь этой вашей Армии Воли Народа, если это надо.
— Разумеется! — воскликнул Патиньо, позволяя себе лёгкую нотку восторга. — Нужны толковые люди. Нужны те, кто сможет учить добровольцев. И офицеры нужны. Думаю, что и вы сами вполне можете возглавить боевое крыло нашей организации.
Старый генерал нахмурился.
— Не понимаю пока… — Он медленно покачал головой, будто прогоняя навязчивую мысль. — Вы что же, свою республику собрались строить?
— Нет, разумеется, — покачал головой Патиньо. — Нам не нужен кусочек Перу. Нам оно нужно всё. А так же Боливия, Чили, Эквадор. Станете нашей вооружённой рукой? Ваш опыт войны — это неоценимый дар. Вы нужны нам! Вы нужны народу!
Польщённый старик откинулся на спинку стула и самодовольно сложил руки на груди.
— Разумеется, я вам помогу. Затем и приехал. Но разве у вас есть армия?
— Пока нет. И вам придётся её сформировать. Скоро для этого созреют благоприятные условия, — загадочно усмехнулся Патиньо.
* * *
И они созрели.
В полном соответствии с предсказанием Солано, 19 ноября в битве при Ингави президент Агустин Гамарра был убит, а армия Перу потерпела сокрушительное поражение.
Стоит, наверно, пояснить, что такое армии Перу и Боливии.
Это не были европейские регулярные войска с чёткими уставами и вымуштрованными солдатами. Армия Перу, как и боливийская, напоминала лоскутное одеяло — отряды, собранные местными касиками, асьендадо и провинциальными властями. Каждый влиятельный человек приводил своих людей: кого-то — за обещание платы, кого-то — под угрозой расправы, а иных — просто потому, что они были его пеонами и не имели выбора.
Если местный «сеньор» поддерживал правительство — он собирал ополчение. Если он не хотел помогать своей республике, то он и не пытался кого-то собрать. Поэтому центральная власть всегда зависела от благосклонности олигархата.
Получалась странная смесь феодальной вольницы и колониальных пережитков: где-то в строю стояли ветераны войны за независимость, а рядом — индейцы, впервые взявшие в руки мушкет. Кадровая армия, конечно, была, но при подобного рода мобилизациях она растворялась в толпе новобранцев, хоть как-то придавая ей боеспособность.
Исход сражения зависел не столько от тактики, сколько от настроя этих людей. Если война казалась им «правильной» — как
