способно увлажнить пересохшее горло.
Я проталкиваю пальцы в узкую щель и едва не теряю сознание от осознания, что я касаюсь его члена. По-настоящему касаюсь. Это совсем не то, что я ожидала. Кожа мягкая, но толщина внутри удивительно твердая. Он такой широкий, что я едва могу обхватить его рукой, и когда пытаюсь вытащить его, уходит целая вечность, прежде чем он освобождается. Когда он поднимается, став твердым, я сглатываю еще раз. Мой муж не лгал, говоря, что может разорвать меня изнутри. И хотя мне буквально не с чем сравнивать, что-то подсказывает, Андреас одарен куда больше среднестатистического мужчины.
Я поднимаю взгляд и вижу, что он следит за мной, его глаза потемнели от желания. Мой палец снова покоится на шраме.
Не сводя с меня взгляда, он приподнимается, целенаправленно тянет руку к моим трусикам и отводит их в сторону, затем подтягивает меня вперед так, что его член упирается в мою лобковую кость. Мы касаемся друг друга кожей, его член между моими ногами. Я поверила ему, когда он сказал, что не войдет в меня, пока я не буду готова. Но, глядя на его размеры, я не уверена, что когда-либо буду готова. И все же, Господи, как же я этого хочу.
Он переносит другую руку на мое бедро и задает мне медленное, размеренное движение, поднимая мой таз на несколько сантиметров, а затем снова опуская. Клубок нервных окончаний моего клитора скользит вверх-вниз по его члену. Я вскрикиваю от ощущения. Мой клитор на его члене. Я на нем. Кожа к коже. Это такое изумительное чувство, что у меня не выходит произнести ни слова.
Его глаза впиваются в мои, следя за каждым движением и тем, как оно отражается на мне. Грязная улыбка кривит его губы, но тут же сменяется мрачной ухмылкой, когда я приподнимаюсь и провожу клитором по его тугой головке.
— Блять, Сера. Я знал, что это будет приятно, но не думал что настолько охуенно. Если ты продолжишь, детка, я залью твою грудь.
Его слова вырывают из меня еще больше влаги, и мне становится легче скользить вверх-вниз по его толстому стволу.
— Боже, Андреас… — я зажмуриваюсь от чистого удовольствия.
— Я знаю, — стонет он. — Я знаю.
Я теряла рассудок. Он больше не направлял мои движения, потому что мои бедра сами находили ритм, сами искали то самое трение, и я тонула в ощущении его твердого, горячего тела, похожего на раскаленную сталь, прижатую к моей влажной коже.
Я нарочно приподнялась чуть выше и, удерживая его взгляд, прикусила нижнюю губу, а потом опустилась на головку его члена. Его пальцы вжались в мою талию, а глаза потемнели еще сильнее. Он вошел всего на полдюйма, но я уже ощущала, как меня распирает. Я попыталась опуститься ниже, но его руки остановили меня.
— Еще нет, — процедил он сквозь зубы.
Я сглатываю, молча умоляя его просто сделать это. Я больше не могу ждать. Я хочу этого мужчину. Я принадлежу этому мужчине. Я хочу, чтобы он наконец забрал меня. Чтобы сделал меня своей. По-настоящему своей.
Из его горла вырывается рычание.
— Нет. Еще нет.
— Но я готова, Андреас, — всхлипываю я. — Я жажду этого. Я хочу почувствовать тебя внутри себя. Мне плевать, если будет больно.
Он прожигает меня взглядом, от которого его жертвы, наверное, вдыхали свой последний вздох.
— Не заставляй меня повторять.
Его пальцы врезаются в мои ребра так сильно, что я чувствую, как появляются синяки.
С отчаянной неохотой я поднимаюсь с его головки и снова скольжу вниз по его члену, вырывая из груди рваный стон.
— Ты будешь оттрахана, Серафина, — хрипит он, снова сжимая меня и беря под контроль темп моих движений.
Я хватаюсь за его плечи и позволяю ему яростно тереться о мою киску. Грудь подпрыгивает в такт его безумным движениям, и мой клитор словно поет от удовольствия.
— О Боже, Сера, я чувствую, как ты кончаешь на моем члене.
Он наливается между моих бедер, и я впиваюсь в него ногтями, пытаясь удержаться.
— Я вот-вот залью тебя. Трахай меня сильнее, детка.
Кровь устремляется из каждой клетки моего тела в горящее нутро, и я издаю безудержный крик. Я бешено пульсирую на его члене, раздвигая бедра шире, чтобы чувствовать его еще больше.
Больше. Больше. Больше.
Он продолжает двигать меня, даже когда его член раздувается и его бедра напрягаются. Сперма вырывается между нами, заливая нас обоих белой спермой. Он не останавливается, продолжает тот же ритм, выдавливая из себя каждую каплю и размазывая по нам обоим. Ее так много.
Когда он наконец опускает меня, мои бедра дрожат, а дыхание сбивается. Я прижимаюсь губами к его плечу и вдыхаю солоноватый жар, исходящий от его тела. Это было так жестоко, так неистово и так невероятно мощно, что я ощущаю, будто уже никогда не смогу прийти в себя.
— Теперь посмотри на себя.
Я отстраняюсь и поднимаю свой усталый, удовлетворенный взгляд к его глазам, а он кивает на лужицы спермы, покрывающие мой живот. Я опускаю веки, пока передо мной остаются только мои шрамы. Тот, что я выбрала сама, словно светится, вытащенный наружу, больше не спрятанный в тени секретов и тишины.
— Что скажешь? — спрашивает он низким, хриплым голосом.
Мое дыхание дрожит, когда я сосредотачиваюсь на утолщенной коже, которая выдержала слишком многое.
— Я люблю тебя, — шепчу я.
— Еще раз, — приказывает он.
Моя нижняя губа дрожит, и я продолжаю водить взглядом по линиям и рубцам.
— Я люблю тебя.
— Еще раз.
— Я… — мне приходится сглотнуть. — Я люблю тебя.
— Еще раз.
Что-то пронзает мое сердце, и мой взгляд замирает.
Андреас молчит. Он просто прижимает теплую ладонь к моей спине.
Я смотрю на зажившую кожу и впервые вижу ее бесконечные попытки исцелиться после боли и увечий, которые я сама ей нанесла.
Я не могу поверить, что сделала это с собой. Я не могу поверить, что все стало настолько невыносимым, что это оказалось единственным выходом.
Кожа вздувается в узоре, похожем на лоскутное покрывало, и я вглядываюсь в нее, словно впервые замечая. В памяти всплывает каждый порез, каждое надрезанное место, каждый толчок, который гнал меня к ножу. И я чувствую ту самую боль снова, так же обжигающе остро, как и тогда.
Слезы катятся по моим щекам, и плечи наконец расслабляются, выпуская наружу то, что я долго сдерживала. Чем дольше я смотрю, тем больше вижу слои, которыми я обматывала себя, кожу, что затягивалась поверх ран, и пластырь, что скрывал боль.
