сделаем.
– И еще – капитан королевской гвардии. Он мне сильно должен, – усмехнулся Демьен.
Алесио был и с этим согласен. Так правильно.
* * *
Для отца Романа появление придворных дам с придворным же туалетом в руках оказалось логичным. Не хоронить же королеву абы в чем! В грязном и окровавленном платье… фу!
А вот что с ними явятся еще казначей, шут… вот этого он точно не ожидал.
– Эрры?
– Вы, наверное, не знаете, эрр Роман, но положено так. Протокол осмотра, – спокойно разъяснил капитан королевских гвардейцев. – Потом его копию в посольство отдадим, а то мало ли какие слухи пойдут!
Пойдут, конечно!
Эрр Роман подумал аж целых полсекунды и тут же согласился, и головой закивал!
– Да-да, конечно! Если положено, так и надо сделать, обязательно!
Это – НЕ королева. Сейчас тело можно осмотреть, описать… как он сам, дурак, не додумался?! И все это потом будет свидетельством против Иоанна и его подлога!
Так что…
– Дамы, давайте мы вам поможем, срежем эти лохмотья, потом опишем все, как положено, это ж убийство королевы, а не поваренка какого, мы все подпишем…
Дамы тоже плохо себе представляли, как надо хоронить убитую королеву и какие при этом надо производить действия. Но если сказано – осмотр, значит, осмотр.
И пошло-поехало.
И нога, длиной в полторы ладони и шириной в ладонь, с мозолями и сломанным мизинцем, и шрамы, и родинки – Алесио лично постарался, описал все, от и до, с присущей ему скрупулезностью, и волоски на руках-ногах, в протокол попало всё! К концу протокола он сильно подозревал, что это какая-то девка из публичного дома, были у нее характерные шрамы, такие остаются от особых клиентов.
Писал и молчал.
И остальные тоже молчали, разве что эрра Розабелла трещала без умолку о том, как ей не к лицу траур, но что ж поделать, обязана она его носить будет. А может, и нет, если его величество раньше женится…
В другой день треснул бы ее Алесио чем потяжелее, ну, или хотя бы проверяющих натравил, а сейчас и благодарен был. Потому что под этот треск не то что опись, что хочешь составить можно было. Хоть ты это несчастное тело вскрывай, никто и не заподозрит.
Под шумок и Колючка отвел в сторону священника.
– Святой отец, позвольте мне снять с души тяжесть?
– Слушаю тебя, чадо?
– Отец Роман, мне кажется, это не королева.
Священник, конечно, был неглуп. Но лица все же не удержал. Что-то проскользнуло… не королева, конечно! Судя по тому, что он увидел, это вообще какая-то девка с улицы. Когда ее раздели, особенно видно стало, и выходило так, что эта баба вообще рыжая… была, при жизни. Просто волосы ей покрасили черной краской и в порядок ее привели. Но разница между уличной девкой, да, скорее всего, именно этим и промышляла несчастная, и благородной эррой видна сразу. Тут и веснушки на коже, тут и отсутствие послеродовых следов, и высыпания, характерные для дурной болезни…
Если бы королеву осматривал кто-то из родных, кто-то, кто хорошо ее знает, никогда бы эту фальшивку за ее величество выдать не удалось. Но Иоанну было так выгодно.
Эрр Демьен смотрел внимательно.
– Святой отец, вы же пишете в Картен?
– Да, чадо.
А чего отрицать, дело-то житейское?
Пишет, поди, не напиши!
– Вы же и протокол этот отправите, верно?
– Да, эрр.
– Хорошо. Это хорошо.
Отец Роман подумал, что хорошо… сложное это слово.
Кто-то сомневается, что люди, подписавшие этот протокол, вызовут негодование его величества Иоанна? А потому…
– Эрр Демьен, я напишу его величеству Саймону. Не сомневаюсь, вы будете желанным гостем в Картене.
Рене медленно кивнул.
– Я на это надеялся. Спасибо, святой отец.
Мужчины поняли друг друга. Один предложил, второй подтвердил, и оба промолчат.
Пока – промолчат.
К утру все было закончено.
Алесио снял пять копий с описи, одну отдал Рене, вторую священнику, третью начальнику стражи, еще две оставил себе. Это все не просто так.
Это его величество что-то накрутил… он думает, что не попадется?
Зря, очень зря.
Теперь главное все сохранить в тайне. А дальше… дальше будет видно.
* * *
– Давайте, пока мы здесь, попробуем кое-что?
Мария вспомнила о важной вещи и озвучила ее поздно вечером, у костра. Анна уже спала, а вот им последнее время всем надо было меньше времени для сна. Сидели, полуночничали…
– Какой вещи? – тут же заинтересовался Феликс.
– Вот смотри. Тина, может, ты что-то знаешь. Когда мы превращаемся, одежда исчезает вместе с нами. И остальные предметы тоже.
– Да. Так всегда было.
– А вес или количество предметов, которые ты можешь перенести на себе чем-то ограничены?
Тина задумалась.
– Я слышала… нет, читала, давно… кольчуга, оружие. Это ведь много?
Мария кивнула.
Много.
Корона там и рядом не лежала, даже с побрякушками[24].
– Перенесенный вес должен быть больше или меньше массы тела?
– Меньше. И если он ненамного меньше, ты передвигаться почти не сможешь, – кивнула Тина.
– Поняла. А по объему есть ограничения?
– Это как?
– К примеру, доспех весил килограмм тридцать. А вот стол стоит в храме или, там, лавка. Они весят меньше. С ними превратиться можно?
Тина развела руками.
– Когда я превращаюсь, я могу переносить с собой вещи, которые на мне не надеты. Вот, как держава или скипетр. – Мария не стала скрывать такие мелочи. А зачем? Рано или поздно друзья это и сами узнают.
– Крупные?
– Не слишком крупные, – задумалась Мария. – Но тяжелые.
– А от чего это зависит?
Мария развела руками.
– Не знаю. Я искала в библиотеке, но возможностей у меня было мало, а соглядатаев много.
– Надо проверять самим, – решил Феликс.
Проверял он это достаточно своеобразно. Марии досталась роль наблюдателя и регистратора данных, потому что беременной женщине такое не надо. А всем остальным пришлось превращаться по нескольку десятков раз, в том числе и самому Феликсу.
Выяснилось, что превратиться с человеком может тот вес, который он в состоянии поднять. Именно как человек. Понятно, что змея много не поднимет или нетопырь… а вот муравей, если в него превращаться, может с собой и особняк тогда утянуть. Так что привязка шла к человеческому весу. Но чем этот вес крупнее, тем быстрее Мелисса превращалась обратно. Как она сама сказала: не могу, словно тянет что-то назад, как к ногам гири привязали…
И шла еще привязка к размеру.
То есть мешочек с золотом можно было положить в карман и превратиться с ним. А вот стол, даже если его взвалить на себя, превращаться не собирался, и
