– Это ты, Пес, – сказала она скучным голосом. – А меня, ты понимаешь, бросили…
И разрыдалась.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ,
в которой все плохо
Есть предложение считать сумерки сгустившимися и в соответствии с этим зажечь свет.
Лавр Ф. Вунюков
Несколько особей все-таки спаслись. Я имею в виду змей. Они расползлись по дубовой поросли – я думаю, что именно эта поросль и спасла их, приняв на себя основную тяжесть акустического удара, – а потом они вылезли наружу, но мы уже не были так испуганы и позволили себе немножко великодушия. Мы оставили их в живых. Правда, «в живых» – это сильно сказано. Как я и думал, змеи состояли в основном из краски и позолоты, поэтому их вряд ли можно было отнести к живым существам. Они питались силикатным клеем и акварельными красками, а потом, когда запасы клея и краски кончились, Лада скормила им немного лака для ногтей, и лак этот пришелся им весьма по вкусу. Они больше ничего не желали потреблять, кроме лака, и устраивали прямо-таки демонстрации, выстраиваясь в ряд на своих хвостиках и дружно расправляя капюшоны, украшенные золотыми или зелеными очками. Ели они мало, поэтому Домовушка, покладистый после всех перенесенных ужасов, дал добро на кормление «ужиков», как он их называл, дорогим и дефицитным лаком. От лака они быстро толстели и очень красиво блестели, а если учесть, что любимым их развлечением было свиваться друг с другом в различные узоры, то они здорово украшали наш быт. Для них выделили отдельную трехлитровую банку и поставили на подоконнике, рядом с аквариумом. Рыба. А когда Лада принесла немного люминесцентной краски и уговорила змей ее, эту краску, съесть, то мы смогли еще и экономить на свечах: змейки стали очень ярко светиться в темноте, и этого свечения нам хватало для освещения кухни, когда выключали электричество – на два часа в день. В общем, Домовушка был доволен, чего нельзя сказать о Жабе.
Жаб ворчал, что вот опять Лада завела себе любимчиков, и ладно бы мягких и пушистых – к этому он уже привык и с пристрастием Лады к теплокровным тоже смирился. Но эти – они даже не холоднокровные, у них вообще крови нет, так же как и других органов и членов – хвосты да очки с капюшонами. Сплошные ядохимикаты! И что Лада в ядохимикатах этих нашла?
А Лада с некоторых пор очень полюбила наблюдать за причудливыми узорами, в которые сплетались наши змейки, и могла следить за ними часами, усевшись на мое место и положив подбородок на руки, а локтями упершись в подоконник. Она даже и свет в кухне тушила, чтобы лучше видеть.
Зрелище было завораживающим – похоже немножечко на пересыпание стеклышек в калейдоскопе.
Мы шикали на Жаба и урезонивали его. Лада очень переживала свое несчастье. Нам она, конечно, ничего не рассказывала, но мы и сами видели – не слепые же! Она похудела, и прекрасные голубые глаза ее ввалились, а под глазами залегли серые тени. Она совсем перестала краситься и следить за собой, носила одни и те же линялые джинсы и старый свитер, а на новый, толстый, красивый, связанный для нее Домовушкою, даже и не поглядела, сказала только: «Спасибо, Домовушечка!» – и отложила в сторонку.
Домовушка тоже загрустил. Теперь ему совсем не хотелось наказывать Ладу и пускать в ход ремешок. Напротив, он старался приготовить что-нибудь повкуснее, или как-нибудь развлечь нашу княжну, колыбельные ей напевал, даже сказки на ночь рассказывал. Лада принимала все его знаки внимания с выражениями неискренней благодарности. Впрочем, так она благодарила любого из нас, а все мы – кроме, конечно, Петуха – прямо-таки из кожи вон лезли, чтобы хоть как-то отвлечь Ладу от ее грустных дум. Больше всего, как мне кажется, ей хотелось, чтобы ее оставили в покое, но у нее не было сил даже и сказать нам об этом, не то чтобы бороться с нами. Поэтому она молчаливо соглашалась слушать Домовушкины сказки, молчаливо принимала мои ласки или ласки Пса, когда тот подходил и клал свою большую лобастую голову на ее теплые колени, или равнодушно поднимала глаза на Паука, рассказывающего какой-нибудь очень уж смешной анекдот, она могла улыбнуться в нужном месте – одними только губами. И не спорила с Вороном, регулярно читавшим ей нотации, мол, что надо взять себя в руки, жизнь не кончена, а, напротив, только начинается, и она достаточно молода, чтобы надеяться на лучшее, и надо благодарить судьбу за горький урок – в другой раз будет осторожнее и так сильно не обожжется. Лада кивала согласно и продолжала тосковать. Она пила, и ела, и ходила на работу потому только, что так было нужно и так положено.
Жить под одной крышей с влюбленной девицей утомительно.
Жить под одной крышей с девицей тоскующей – невозможно. Как мы ни сочувствовали Ладе, как ни переживали за нее, все время говорить шепотом и ходить на цыпочках, как будто в доме неизвестно по какой причине глубокий траур, мы больше не могли.
Как ни странно, первым не выдержал Ворон.
– Баста! – каркнул он однажды, раздраженный очередным выходным днем, проведенным Ладой в постели – она даже и не умывалась, и не причесывалась, и отказалась от еды. Домовушка, для которого отсутствие у кого бы то ни было, а уж тем более у Лады, аппетита служило показателем тяжелого, почти смертельного заболевания, всполошился в очередной раз и пристал к Ладе с термометром, а потом и с тонометром. Температура у Лады была нормальная, давление тоже. Домовушка расстроился до слез и устроил выволочку Петуху, под шумок сожравшему порцию оладушков со сметанкою, приготовленных Домовушкою для Лады. Выволочка была весьма чувствительной, и Петух, возмущенно квохча и топорща изрядно поредевший хвост, примчался в кухню – жаловаться Пауку. Жаб, по причине своего склочного характера, не мог остаться в стороне, и ему тоже досталось от разбушевавшегося Домовушки, и почти до полуночи на кухне продолжались разборки – кто что не так сказал, подумал и сделал. Ругались Жаб с Домовушкой, Петух обиженно кудахтал, даже и спать не пошел ради такого случая, Пес то вступался за Петуха, то проливал мутные слезы на паркет, так что после пришлось подтирать внушительных размеров лужу; Рыб тоже встрял в перепалку, и ему тоже досталось. Что самое странное – даже и увещевания Паука в этот вечер не имели обычного успеха, их просто никто не слышал. Мы с Вороном повторяли в это время раздел, связанный с использованием волшебных трав – папоротника, горечавки, разрыв-травы и прочей флоры. Я, естественно, только номинально находился в кабинете, душа моя, исполненная любопытства, была там, в кухне, и весь я обратился в слух. Поэтому я путался, делал ошибки и был за то изрядно исклеван крепким клювом Ворона.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
