Кинес обошел Пауля, отодвинул для Джессики кресло.
Та села, отметив, как сын изучает комнату.
Пауль какие-то мгновения помедлил — не садился. Легкая неправильность в движении воздуха сказала ему, что где-то справа, позади шкафов, был потайной выход из комнаты.
— Может быть, присядешь, Пауль Атрейдес? — пригласил Кинес.
«Как старательно он избегает произносить мой титул», — подумал Пауль. Однако он сел и молча ждал, пока усядется Кинес.
— Ты понял, что Арракис может быть раем, — начал эколог. — Но, как сам видишь, Империя присылает сюда лишь своих головорезов да охотников за Пряностью!
Пауль показал ему большой палец, на который он надел герцогский перстень.
— Ты видишь это кольцо?
— Да.
— Знаешь, что это означает?
Джессика обернулась и в упор посмотрела на сына.
— Твой отец лежит, мертвый, в руинах Арракина, — сказал Кинес. — Значит, ты, теоретически, — герцог.
— Я — солдат Империи, — резко ответил Пауль, — так что теоретически я — головорез…
Лицо Кинеса омрачилось.
— Даже когда над телом твоего отца стоят сардаукары?
— Сардаукары — одно, а законный источник моей власти — совсем иное, — ответил Пауль.
— Арракис сам решает, кому носить мантию вождя, — отрезал Кинес.
И Джессика, вновь повернувшаяся к нему, сказала себе: «В этом человеке — сталь, никем не укрощенная… а нам нужна сталь. Но Пауль играет с огнем…».
Пауль же произнес:
— Сардаукары лишь показывают, как боялся Император моего отца. А теперь я дам Императору причины бояться…
— Мальчик, — сказал Кинес, — есть вещи, которые ты не…
— Впредь, — оборвал его Пауль, — называй меня «сир» или «милорд».
«Мягче надо, мягче!» — воскликнула про себя Джессика.
Кинес уставился на Пауля, и Джессика заметила в его лице одновременно восхищение и усмешку.
— Сир, — едва уловимо помедлив, произнес Кинес.
— Я стесняю Императора, — сказал Пауль. — Я стесняю всех, кто хотел бы поделить Арракис как свою добычу. И пока я жив, я намереваюсь и впредь так их стеснять, чтобы застрять в их горле, словно кость, — чтобы они подавились и задохнулись!..
— Это все слова, — отмахнулся Кинес.
Пауль в упор посмотрел на него. Наконец он заговорил:
— У вас есть легенда о Лисан аль-Гаибе, о Гласе из Внешнего Мира, о том, кто поведет фрименов в рай. У вас есть…
— Предрассудки! — буркнул Кинес.
— Возможно, — согласился Пауль, — а может быть — и нет… Порой у предрассудков бывают странные корни и еще более странные плоды.
— У тебя есть план… Это-то мне по крайней мере ясно… сир.
— Могли бы твои фримены предоставить мне бесспорные доказательства того, что во всех этих делах замешаны сардаукары, переодетые в харконненскую форму?
— Пожалуй, да.
— Император, разумеется, вернет здесь власть Харконненам, — пояснил Пауль. — Может быть, даже назначит правителем Зверя Раббана. Пусть. Но раз Император позволил себе увязнуть здесь так, что ему уже не скрыть свою вину — пусть считается с возможностью представления Ландсрааду официального протеста. Пусть он ответит там, где…
— Пауль! — воскликнула Джессика.
— Предположим, что Высший Совет Ландсраада примет твое дело к рассмотрению, — возразил Кинес. — Тогда возможен лишь один исход: тотальная война Империи и Великих Домов.
— Хаос, — кивнула Джессика.
— Но я, — сказал Пауль, — представлю свое дело не им, а самому Императору. И предложу ему альтернативу хаосу.
— Шантаж? — сухо спросила Джессика.
— Ну, шантаж — это лишь один из инструментов политики, как ты сама объясняла, — ответил Пауль, и Джессика услышала горечь в его голосе. — Дело в том, что у Императора нет сыновей. Только дочери.
— На трон метишь? — усмехнулась Джессика.
— Император не посмеет рисковать — тотальная война может взорвать Империю, — сказал Пауль. — Сожженные планеты, всеобщий хаос — нет, на такой риск он не пойдет.
— Ты затеваешь отчаянную игру, — задумчиво сказал Кинес.
— Чего более всего боятся Великие Дома Ландсраада? — спросил Пауль. — Больше всего они боятся именно того, что происходит на Арракисе — здесь и сейчас. Того, что сардаукары перебьют их поодиночке, одного за другим. Вот, собственно, почему и существует Ландсраад. Это — то, что сцементировало Великую Конвенцию. Лишь объединившись, Великие Дома могут противостоять силам Империи.
— Но они…
— Они боятся именно этого, — повторил Пауль. — Арракис станет для них тревожным сигналом. Каждый из них увидит себя в моем отце — увидит, как волки отбивают овцу от стада и режут ее…
Кинес обратился к Джессике:
— Может сработать этот план?
— Я не ментат, — ответила Джессика.
— Но ты — из Бене Гессерит.
Она испытующе взглянула на него, затем произнесла:
— В его плане есть и сильные, и слабые стороны… как у любого плана на этом этапе. И всякий план зависит от исполнения не меньше, чем от замысла…
— «Закон есть высшая наука», — процитировал Пауль. — Так начертано над воротами императорского дворца. Вот я и хочу показать ему, что такое закон.
— Главное же, я не уверен, что могу доверять тому, кто задумал подобное, — проговорил Кинес. — У Арракиса есть собственный план, который мы…
— Взойдя на трон, — спокойно сказал Пауль, — я смогу мановением руки превратить Арракис в рай. Этой монетой я и собираюсь заплатить за вашу поддержку.
Кинес застыл.
— Моя преданность не продается, сир.
Пауль в упор взглянул на него через стол, встретив холодный блеск синих — синих-на-синем — глаз. Он изучил властное выражение обрамленного бородой лица, и жесткая улыбка коснулась его губ.
— Хорошо сказано, — промолвил он. — Я приношу свои извинения.
Кинес посмотрел Паулю в глаза и наконец произнес:
— Ни один из Харконненов никогда не признавал своих ошибок. Возможно, ты и не такой, как они, Атрейдес.
— Может быть, таковы уж недостатки их воспитания, — усмехнулся Пауль. — Ты сказал, что твоя преданность не продается, но, думаю, есть у меня такая монета, которую ты согласишься принять. За твою преданность я предлагаю свою преданность. Целиком и полностью.
«Мой сын в полной мере обладает знаменитой искренностью Атрейдесов. У него есть это поразительное, граничащее с наивностью, чувство чести — и какое же эта великое оружие!..»
Она видела, как потрясли Кинеса слова сына.
— Чепуха, — сказал Кинес. — Ты всего лишь мальчик, и…
— Я — герцог, — поправил Пауль. — И я — Атрейдес. Атрейдесы никогда не нарушали такой клятвы.
Кинес сглотнул.
— Когда я говорю «целиком и полностью», — продолжал Пауль, — я не делаю никаких оговорок. Я готов, если нужно, отдать за тебя жизнь.
— Сир! — вырвалось у Кинеса. Но теперь Джессика видела, что он обращается не к пятнадцатилетнему мальчику, а к мужчине — и к высшему. Теперь Кинес не иронизировал — королевское обращение значило именно то, что должно значить.
«Сейчас он отдал бы жизнь за Пауля, — мелькнуло в голове у Джессики. — Как у Атрейдесов получается это — так легко, так быстро?..»
— Я вижу, что ты говоришь то, что думаешь, — сказал Кинес. — Однако Харкон…
Дверь за спиной Пауля распахнулась от удара. Он резко обернулся — и увидел, что там идет бой. Слышались крики, звон стали, мелькали в проходе искаженные восковые лица.
Пауль и Джессика метнулись к двери. Айдахо защищал проход; сквозь мерцание щита сверкали налитые кровью глаза. К Айдахо тянулись руки врагов, сверкающие дуги стали тщетно обрушивались на его щит. Оранжево сверкнуло пламя станнера, но щит отразил его стрелку. И казалось, что клинки Айдахо находятся одновременно всюду. С них срывались тяжелые красные капли.
Потом рядом с Паулем вдруг оказался Кинес. Вдвоем они изо всех сил навалились на дверь. Пауль в последний раз увидел Айдахо, отражавшего натиск целой толпы солдат в харконненских мундирах, запомнил его таким — резкие, рассчитанные движения, черные космы, в которых расцвел алый цветок смерти… затем дверь закрылась. Кинес с лязгом задвинул засовы.
