если не попросит виновника оставить помещение, то уйдет сам.
В Немировиче-Данченко было два противоположных качества: обаятельность и умение держать человека на расстоянии, не подпускать его близко к своему интимному миру. Он умел поставить невидимую стену перед амикошонством. И самое удивительное, что это никого не обижало, хотя люди не осмеливались вторгаться в его мир.
Но он не был отшельником. Свято соблюдаемый им декорум не отгораживал его от людей и жизни. Он не был отчужденным и высокомерным. И в этом видел я его необыкновенное искусство общения с людьми. При его любви к несколько торжественной красоте жизни очень легко было оступиться в высокомерие.
Искусство строить такие отношения он немного приоткрыл мне, когда давал советы перед моим отъездом в Киев.
— Вы едете один? Помните, ни одна актриса не смеет переступить порог вашего номера гостиницы. Иначе — вы знаете театр — кто-то что-то подумает и начнутся пересуды и сочинение историй. И тогда все ваши слова и замечания будут расцениваться иначе, чем вы надеетесь. Ваша добросовестность и еще чья-то репутация могут быть попраны без основания… С актерами, как и вообще с людьми, надо уметь обращаться. Не стоит допускать интимности — это всегда подрывает авторитет. Не стремитесь часто обедать и ужинать вместе. Привычка сделает вас менее сдержанным. И в скором времени кто-то будет показывать, как вы жуете и сопите за едой.
Он никогда не рассказывал анекдотов. Но слушал охотно и иногда издавал даже свое неподражаемое «хых-хых».
Немирович-Данченко не любил упрощенных отношений между людьми. Он очень возмущался, на свой манер, конечно, когда в разговоре его спрашивали: «Вы понимаете?» В этом он видел невежливость, неуважительность к собеседнику, словно сомневались в его способности понимать. Он чувствовал в этом даже что-то оскорбительное.
И, видимо, он был прав, так бережно и тщательно сохраняя нарядность отношений между людьми. К дурному привыкают быстрее. Сегодня меня часто ранит несоответствие между достойным внутренним содержанием наших молодых людей и их поведением, внешними манерами. Как бы хотелось это противоречие изжить.
Я мечтаю не о пажеском корпусе с его внешним блеском и внутренней пустотой, которая иногда заполнялась подлостью и интригами. Но почему бы богатому внутреннему содержанию не придать блеска, яркости, элегантности, в конце концов.
Немирович-Данченко никогда не забывал о своем достоинстве человека и артиста. Он хотел и умел заставить уважать в себе и того и другого.
Я застал еще то время, когда говорили:
— А-а, артисты пришли, прячьте ложки.
Или пренебрежительным тоном:
— А-а, артисты…
У нас была репутация невесомой личности. В определенной среде считалось, что артисты — это незначительные, пустенькие люди.
Наше время придало совершенно другой смысл профессии актера. Он служитель культуры. И поскольку он все время на виду — невольный образец для подражания. Поэтому развязность, легкомыслие, дурной тон, то, что раньше было у многих, теперь со словом «артист» не вяжется. Или по крайней мере не должно вязаться.
Да и во времена, когда к актерам относились пренебрежительно, и тогда великие артисты Ермолова, Ленский, Качалов так сумели поставить себя, что имена их неизменно произносились с уважением.
Назвав Несчастливцева — это собирательное имя русских провинциальных трагиков — и поставив рядом с ним имя Качалова, мы сразу почувствуем, как изменилось отношение общества к актерам.
Для меня Владимир Иванович всегда был высоким мастером создания норм благородного человеческом поведения и в театре и в быту. Конечно, может быть, в нем и была некоторая старомодность. Некоторые новые явления, предметы и слова, например, он принимал с удивлением, но также всегда очень тактичным. Помню, как он, несколько раз повторив только что услышанное слово «трусики», с тонким юмором спросим
— А что такое «трусыки»?
И любопытства ради поехал на водную станцию, чтобы увидеть — что же это такое.
Как-то после репетиции, когда разговор легко переходит с одного на другое, Владимир Иванович вспомнил, какие очаровательные встречи Нового года и «капустники» устраивались в театре.
— Я их очень, очень любил. Эти сборища — пути к доброму общению.
И, обращаясь к Н. И. Дорохину и ко мне, высказал пожелание воскресить «капустники» в театре. Это не только веселье, но и объединяющее начало, это лучший способ выявлять человеческую фантазию.
Мы почувствовали в словах Владимира Ивановича неподдельное желание и рьяно взялись за дело, загоревшись и сами.
На одном из таких возрожденных «капустников» мы с Топорковым сыграли на немецком языке сцену из «Мертвых душ». Немецкий язык мы знали по-школьному, и весь разговор Чичикова с Плюшкиным (на котором был немецкий колпак с помпоном), из одних и тех же куцых фраз, но уверенно произносимых с привычными для этой сцены интонациями, выглядел примерно так:
— Was wollen Sie, mein Herr?
— Ich will kaufen die Bauern.
— O! das ist ein (по-русски) wor!
Сцена кончилась тем» что я вызвал «Прошку», как и положено по Гоголю, и появился неожиданно с самоваром Алексей Александрович Прокофьев — известный буфетчик Художественного театра, которого все знали и очень ценили, ибо в трудные годы он доставал актерам пропитание.
Эта сцена очень понравилась Владимиру Ивановичу.
Однажды, это было уже после постановки «Прекрасной Елены» в Музыкальном театре, раздался звонок. Меня дома не было, и к телефону подошла жена.
— Что вы думаете делать на Новый год? — спросил Владимир Иванович.
Жена даже не поверила в подлинность голоса, но сумела вовремя подавить коварное чувство недоверия.
— Если у вас не будет более заманчивых приглашений, может быть, вы посетите наш дом?
Жена ответила:
— Мы отбросим все приглашения, чтобы принять ваше.
Этим приглашением я был очень взволнован. Получив через несколько дней от него в конверте записочку: «Мы просим Вас быть на встрече Нового года, к такому-то часу. Ваши места за палевым столом», я взволновался еще больше.
...Это был тридцать девятый Новый год XX века.
Из Крыма самолетом один мой приятель прислал три розы: черную, красную и чайную. Я поднес их Екатерине Николаевне.
Владимир Иванович подношение оценил и сказал что-то о тонкости вкуса.
Мне интересно было посмотреть, как такой человек, как Немирович-Данченко, принимает у себя гостей. Он оказался очень общительным хозяином и кавалером.
Как он умел сделать все вокруг себя красивым. Не из барства, а из любви к жизни.
Есть люди, которые остро чувствуют, что человек живет только раз. Мне казалось, что Владимир Иванович никогда не терял остроты этого ощущения и потому старался прожить свою жизнь среди красоты и сделать красивым каждый свой шаг и слово.
