Весь вечер они сидели у большого очага, устроенного в центре тэна, слушали неторопливые напевные сказания местного гайсы. Большая красивая дергитка наготовила для всех густой бараньей похлебки. Элея млела от тепла, этих почти непонятных речей, вкусной еды…
От того, что рядом с ней сидел ее шут и смеялся, сверкал своими ясными глазами — снова живой, радостный, открытый… Настоящий гайсы…
В степном наряде Патрик смотрелся так необычно и славно. И когда его попросили тоже сыграть или спеть, неожиданно засмущался, но потом все-таки взял чей-то тарес и осторожно тронул струны.
— Я когда-то играл на таком, — признался он. Длинные тонкие пальцы скользнули по ладам… Шут прикрыл глаза и тихо запел. И жители становища, собравшиеся в этот вечер, чтобы поглазеть на чужеземцев, разом притихли. Перестали стучать ложки, даже две старухи, без конца бранившие друг друга, умолкли и заслушались. А Элея просто примерзла к своему месту, хотя в шатре было вовсе не холодно.
Никогда прежде она не слышала ни этой мелодии, ни слов… То была песня бродячего акробата, который полюбил королеву. Не особенно длинная, но исполненная такой тоски и страсти, что Элея вдруг посмотрела на своего шута совсем, совсем другими глазами…
Белыми будут дороги стелиться,
Снежными лентами обещаний.
Тают любимые в памяти лица,
Только твой образ мне путь освещает…
Что моя жизнь без него? Лишь осколки
Смысла дышать… Разбитое блюдце…
Но до тебя на пути этом скользком
Мне никогда не дано дотянуться…
"Где он взял эти слова? — думала она, опустив полыхающее лицо в ладони. — Не мог ведь сложить их сам… Или мог?.." — все это было невыносимо странно. даже страшно. Волнующе до замирания сердца, до невозможности вдохнуть…
Неужели правда?
Правда?!
Да нет… Конечно же, нет… Ей просто очень хочется так думать, вот и все…
Когда песня кончилась, какое-то время в шатре было совсем тихо, а потом Пат ударил по струнам, лихо вскрикнул и завел совсем иные куплеты — веселые, задорные и такие смешные, что даже ничего не разумеющие дергиты заухмылялись. Каждую фразу шут сопровождал уморительными гримасами, которые были бы понятны и глухому.
— Кайза, — разобрала Элея слова одной из старух, той самой, что жалела теплых вещей, — мнится мне, ты не колдуна нашел, а обычного гайсы.
Шаман лишь усмехнулся и ничего не ответил.
Когда пришло время ложиться спать, старик-хозяин отделил для Элеи часть тэна точно такой же занавесью, какая была в шатре у Кайзы.
— Это женская половина, — объяснил ей шаман в ответ на вопрос везде ли так. — В каждом тэне есть место, куда мужчины стараются не заходить. Там всегда особая энергия. Если кто-то сильно болен, его кладут именно в этой части тэна — чтобы скорее набрался сил. Хозяйка уходит спать на женскую половину, когда она совсем беременна. Или в дни женской немочи. Там же спят и дети, как подрастут.
Последние слова Кайзы заставили Элею приуныть. Упомянутая немочь грозила случиться в самое ближайшее время. И это ничуть не радовало. В степи, на скаку… она понимала, что это будет серьезным испытанием. И горячо молила небесную Матерь ниспослать им остановку в каком-нибудь селении на это малоприятное время… Кайза говорил, что чем дальше, тем чаще будут попадаться разные становища, но через четыре-пять дней уже начнутся территории соседнего княжества, и там все окажется далеко не так просто…
Но немочь немочью, а этой ночью в шатре старого дергита Элею мучили совсем другие мысли… Она никак не могла уснуть, ибо в ушах ее все еще звучала странная печальная песня Патрика. Почему он выбрал именно ее? И пел с закрытыми глазами… почему? Не хотел, чтобы кто-нибудь заметил в них нечто, непредназначенное для чужих взоров?
"Дурочка, — ругала она себя, — опять пустила вскачь свое воображение… Опять пытаешься увидеть то, чего нет", — но сердце все равно сбивалось с ритма каждый раз, когда она вспоминала как пронзительно и даже отчаянно звучал его голос.
Никогда прежде Патрик не пел т а к.
Почему-то Элея была уверенна, что эту песню он сложил сам. И как-то вдруг одно за другим полезли в голову воспоминания. Разрозненные осколки… но они стали складываться в отчетливую картину.
"Нет! — оборвала она себя, когда поняла, что эта игра ума заходит слишком далеко, что домыслы и догадки так и норовят завладеть ее сознанием без остатка. — Нет, хватит! Это не может быть правдой…"
Поутру, когда они покидали приветливое становище, Кайза хмуро покосился на Элею и изрек будто между прочим, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Если в голове слишком много мыслей, они мешают спать… — как ни странно, но при этих словах Пат смутился едва ли не больше, чем Элея. Он вспыхнул, хотел что-то сердитое ответить, но мгновением раньше Хирга жалобно проныл:
— Так господин Кайза… где же тут уснуть, если столько всего интересного произошло! Я уж и так старался не вертеться… — он виновато вздохнул, на что шаман только фыркнул, не сдержав усмешки, а потом ударил пятками коня и поскакал вперед.
— Не отставайте! — донесся его веселый голос и все остальные, бросив прощальный взгляд на становище, тоже пустились в галоп.
8
Все было так, как и предрекал Кайза. Поселения степных жителей стали попадаться чаще и чаще — от одинокого тэна до целых деревень. Многие из них были заброшены, но иные оказались чуме не по зубам. Такую странность Кайза объяснял тем, что шаманы этих мест вовремя сумели распознать беду и найти способы борьбы с нею. На ночь путники всегда останавливались в теплом жилище, а в дороге их теперь согревала дергитская одежда.
Однако утомительная ежедневная скачка все больше сводила Элею с ума. Она уже не вспоминала о горячей ванне или сменной рубахе. Штаны свалились совсем, и в один из вечеров Элея просто ушила их, забрав по два пальца ткани с каждой стороны. Освободившимся после этого платком она приноровилась обвязывать лицо, чтобы уберечь его от дорожной пыли и холода. Дышать через влажную ткань было противно, но все же лучше, чем замазывать жиром потрескавшиеся губы. Волосы по примеру Кайзы пришлось заплести в две косы, это был единственный способ удобно уложить их под шапкой и уберечь от спутывания.
Скверные дни Элея пережила в седле… Хвала богам, они оказались не так тяжелы, как бывали обычно. Наверное, тело попросту догадалось, что поблажек ему не будет, что страдать совершенно некогда… Но хоть привычная боль и не скрутила нутро в положенный момент, это все-таки было нелегким испытанием.
Видят боги, Элея даже не предполагала, что дорога будет такой безжалостной, похожей на долгую изощренную пытку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
