воры. Среди них несколько крутых авторитетов. А ближе сюда – менты. Тоже из Феодосии. И не просто менты – руководство уголовного розыска.
– А как они здесь оказались?
– Мои друзья, – невозмутимо ответил Слава. – А для друзей, как ты успел заметить, здесь всегда найдется и стол, и кров. И даже кое–что еще, – он так пристально посмотрел на меня, что я догадался – Монику Витти имеет в виду. – Поделиться?
– Как–нибудь в другой раз.
– А сегодня я и не предлагаю.
Обе компании продолжали веселиться, мужчины разливали вино и коньяк, женщины весело хохотали, иногда все склонялись к центру стола – обсуждалось что–то закрытое, предназначенное не для всех, не для каждого уха.
Потом началось то, что и должно было произойти. Задумчивый парнишка из воровского застолья пригласил танцевать полненькую тетеньку с соседнего стола, а опытный опер, как объяснил Слава, не поднимаясь со своего места, протянул руку, тронул женщину, сидящую за соседним столом, кивком головы пригласил пройтись к эстраде.
Прошло совсем немного времени, и оба стола опустели – все отплясывали на каменных плитах под грохот динамиков и песню светленькой девчушки, голос которой, усиленный динамиками, напоминал рев заводского гудка, сзывающего рабочих на смену. Когда танцующие вернулись к своим столам, то не все, не все сели за свой стол, кое–кому больше понравилось у соседей. Все так же весело смеялись женщины, мужчины наполняли бокалы, иногда склоняясь к центру стола пошептаться, поделиться чем–то важным. И никого не смущало, что компании уже переполовинились, и, судя по оживлению за столами, было ясно, что многие из них знакомы давно и достаточно близко.
– И часто они вот так собираются? – спросил я у Славы.
– Случается, – коротко ответил он.
– Они как – договариваются о совместной встрече?
– Конечно, нет. Сегодня вот столкнулись… Какая–то у них совместная дата.
– Здесь не ссорятся?
– А чего им делить, – удивился Слава. – У меня места всем хватает. А кроме того, люди–то одного пошиба. Ну, случился в жизни казус – оказались по разные стороны баррикады… А Гражданская война? Братья, даже братья воевали друг с другом – кто у белых, кто у красных… Сейчас то же самое. Видишь, как им хорошо друг с другом! Хочешь познакомлю? И с теми и с другими? Хорошие ребята, ты им понравишься. Я вижу, ты мужик непростой, что–то есть у тебя в прошлом… А может, в тебе зреет какое–то будущее, а? – Слава пристально уставился мне в глаза.
– Скорее всего, и то и другое, – ответил я и только сейчас увидел, что за воровским столом, опьянев и приспустив галстук, сидит мой знакомый рыжий лейтенант и, положив руку на плечо рыжей женщине, что–то доверительно шепчет на ухо. Судя по блуждающей улыбке женщины, он говорил совсем не об уголовных делах, похоже, он склонял ее к делам совершенно иным. И она принимала его шепот вполне благосклонно. Было ясно, что речь между ними шла о времени и месте. Остальное было уже решено.
Подняв голову, лейтенант долго всматривался в меня и, наконец узнав, погрозил указательным пальцем. Дескать, знаю я о тебе кое–что, дескать, только доброта моя позволяет тебе сидеть здесь и наслаждаться изысканным обществом.
– Твой знакомый? – спросил Слава.
– Допрашивал.
– По какому поводу?
– По поводу трупа.
– И что?
– Отвертелся.
– Он или ты?
– Похоже, мы оба отвертелись друг от друга.
– Цепкий парнишка.
– Видишь, как к бабе прицепился.
– Я не о том.
– Понимаю, Слава, все понимаю.
– Если будет слишком уж стараться, скажи мне.
– Заметано.
– Наконец–то родное словечко услышал, – усмехнулся Слава и пошел к стойке по ресторанным своим делам – выпивка, как я заметил, закончилась и на одном столе, и на другом. Менты и воры уже начали обмениваться – вино на водку, водку на коньяк, хлеб на салат.
Этого Слава допустить не мог, и еще до того, как вернулся за наш маленький столик, Моника Витти уже несла подносы с бутылками. Некоторое время Слава хмуро рассматривал оживающие столы своих друзей, потом резко повернулся ко мне.
– А ты напрасно позволяешь бабе своей шастать с кем угодно!
– Ты о чем, Слава?
– Черненькая, загорелая…
– Ну?
– Только что пошла с каким–то хмырем в Дом творчества. Смотри, я предупредил своевременно.
– Давно?
– Две минуты назад. Пока я с выпивкой разбирался, они прошмыгнули мимо меня. По набережной. И тут же свернули в узкий проход, знаешь?
– Я пошел, – сказал я.
– Дуй, Женя. Это лучше, чем на моих девочек пялиться.
Только что прошел дождь, и набережная была в плоских мелких лужах. Редкие прохожие шли уже в куртках и свитерах.
Свернув в парк Дома творчества, я не увидел ни Жанны, ни ее спутника. Далеко они уйти не могли, да и не принято в Коктебеле ходить быстро, куда–то спешить или опаздывать. Походка у всех здесь прогулочная, а если кто торопится, на него тут же обращают внимание – что случилось?
Я пересек парк, всю территорию Дома творчества, но Жанны так и не увидел. Не было ее и за воротами с противоположной стороны. Куда она могла деться? Только на базар. Я прошел мимо винных рядов, мимо коньячных, овощных, осетровых, котлетных…
Жанны нигде не было.
Если Слава видел ее две минуты назад… Хорошо, он мог ошибиться и видеть ее четыре, пять минут назад. Но и в том случае ей некуда деться. В эту дождливую погоду… Не в кустах же она прячется с этим хмырем!
И тут я догадался – переговорный пункт!
Я направился через шоссе в обратную сторону. Нет, не ревность меня обуяла, все было гораздо проще. Нащупав в ее сумочке холодный ствол пистолета, я понял, что девочка эта непростая. Затянувшийся отдых Жанны на этих берегах должен иметь какое–то объяснение.
В переговорном пункте я увидел ее сразу – она стояла в открытой кабине лицом к аппарату и уже с кем–то говорила. Да, время, чтобы получить талончик и набрать номер, у нее было.
Отойдя в заросли низких деревьев, я расположился под навесом газетного киоска и стал ждать. Жанна появилась минут через пять. Раскрыв зонтик, она быстро прошла к шоссе, пересекла его почти бегом и тут же нырнула в увитый диким виноградом проход к частным домикам.
Так, теперь я знал, где она живет.
Не торопясь, все тем же коктебельским прогулочным шагом я пересек шоссе, подошел к увитой виноградом калитке, заглянул внутрь – длинный зеленый проход, маленькие домики, низкие двери.
Я вошел в павильон, увитый диким виноградом, и, взяв кружку пива, пристроился у крайнего столика. Отсюда хорошо были видна и дорога,
