Очевидно, беседа имела какое-то отношение к Карлу Пятому, германскому императору и испанскому королю; этого государя сравнивали с Франциском, королем Франции. На минуту Блезу удалось сосредоточиться на разговоре, собрав все свои скудные познания в латыни; но его мысли тут же унеслись далеко — к недавней сцене в доме Ришарде. Он рассеянно снял шляпу и стал ерошить волосы рукой.
Теперь, когда шило вылезло из мешка, сэр Джон Руссель, разумеется, не задержится в Женеве. Покинул ли он уже дом синдика? Успеет ли Ле-Тоннелье вовремя расставить наблюдателей? Если Руссель исчезнет, то снова напасть на его след будет непросто. Ги де Лальер сумеет украдкой пробраться с ним во Францию по одной из многочисленных дорог и дорожек, ведущих через границу.
Блез с ума сходил от нетерпения. Маркиза необходимо предупредить о создавшемся положении. Блез тщетно пытался поймать его взгляд, потом раз или два кашлянул, но де Сюрси не смотрел по сторонам. Сидя как на иголках, Блез с трудом удерживался от проклятий по адресу знаменитого Эразма и мысленно посылал его ко всем чертям.
— Et quare Caesarem Francisco regi praeferas, magister illustrissime? — говорил между тем маркиз.
Блезу вколотили в голову за время пажеской службы при дворе де Сюрси некоторые познания в латыни, достаточные для того, чтобы сейчас, хоть и с муками, поспевать за общим ходом дискуссии. Но понимание его напоминало слабый огонек, мерцающий в мозгу, — большей частью тусклый, хотя по временам вспыхивающий чуть ярче.
— Вы спрашиваете меня, почему я предпочитаю императора королю Франциску? — переспросил Эразм. — Нелегкий вопрос для бедного писателя! — Он развел руки в знак бессилия. — Что может знать книжный червь об императорах и королях?
— Ничего, — улыбнулся маркиз. — Но кто осмелится считать Эразма книжным червем, кроме самого Эразма? Если есть хоть один предмет, о котором ваше мнение не стоит выслушать, будьте добры назвать мне его…
Собеседник вздохнул:
— Такие предметы было бы слишком долго перечислять, mi domine…53 Вся моя мудрость состоит в том, что я знаю, как мало знаю. Но — извольте, я разрешаю вам самому ответить на ваш вопрос. — Oн отхлебнул вина и вздохнул с удовольствием. — Клянусь богами, никогда мне не доводилось пробовать более восхитительного бонского.
Было трудно устоять перед очарованием этого человека. Несмотря на озабоченность совсем иными делами, Блез поймал себя на том, что внимательно слушает. Поблескивание перстня на чуткой руке Эразма, его жесты, мягкая ироничная улыбка — все было полно изящества и неотразимой привлекательности. Глаза и худощавое, живое лицо светились умом. Латынь, на которой он говорил, обладала тонкостью скрипичного смычка — или кинжала.
— Ответить на мой собственный вопрос? — подстрекал его маркиз.
— Да, если вы сумеете говорить искренне. Но доступна ли искренность царедворцу? Подвергнем её испытанию. Вообразите, друг мой, что я представлю вашему взору государя, который истинно осознает тяжесть, лежащую на его плечах; который печется об интересах общества более, чем о своих личных делах; который повинуется законам, им самим установленным; который следит за своими чиновниками и требует от них строгого отчета; который, наконец, никогда не забывает, что его влияние может быть обращено и во благо, и во зло. Что скажете вы о таком государе?
— Негодяюс дерьмовус! — пробормотал Пьер на латыни собственного изобретения. У него свело челюсти — он пытался скрыть зевок. — Ну и вечерок!
— Я сказал бы — rara avis in terris54, — ответил де Сюрси. — Но я знал одного такого: моего покойного повелителя, короля Людовика, двенадцатого носителя этого имени. Ваше описание верно рисует его в последние его годы.
— Согласен, — заметил Эразм, — и я слышал, что оно применимо и к императору. Ну, а теперь вообразим, что я представлю вашему взору государя, предающегося лишь удовольствиям, который перекладывает заботы на плечи своих министров, изгоняет от себя любого, кто не услаждает его слух приятными речами; который считает, что он исполняет долг, возложенный на него королевским саном, если каждый день охотится, держит целые конюшни прекрасных лошадей, строит себе дворцы дюжинами, потворствует каждой своей прихоти; который торгует титулами и должностями, грабит своих вассалов с помощью подстроенных судебных процессов и ежедневно изобретает новые способы перекачивать деньги из кошельков подданных в свой собственный. Что скажет о таком государе ваша светлость? Только будьте искренни.
Маркиз рассмеялся:
— Итак, вы запутали меня в свою паутину, о хитроумнейший мастер! Сначала вы нарисовали мне портрет идеального государя, искусно подчеркивая, что передо мною император. Потом представили мне карикатурную фигуру, которую любой честный человек признает одиозной, и хитро подтолкнули меня к осуждению короля. Позор на вашу голову, почтенный Эразм, за такие фокусы с другом! Но, допустим, я не приемлю карикатуры; какой обманный трюк, какой ложный выпад вы пустите в ход дальше?
— Никакого ложного выпада, только прямой укол, vir carissime, 55 — улыбнулся собеседник, — я скажу, что, как и предвидел, вы всего лишь упрямый мул… Но согласитесь, что на ваш первый вопрос относительно Карла и Франциска я уже частично ответил. И я пью за ваше здоровье, как за достойного партнера в тонком искусстве словесной игры. Прозит!
В этот момент Блез решился наилучшим образом использовать паузу. Если разговор пойдет по новому кругу, то одному Богу известно, когда он окончится.
— Могу ли я сказать два слова вашей светлости наедине?
Де Сюрси, отхлебнув вина в ответ на тост Эразма, поставил кубок и нахмурился:
— Чума возьми! Это должны быть очень важные два слова, чтобы оправдать такое вмешательство в нашу беседу… Что, они не могут подождать?
Резкость была столь необычной для патрона, что Блез смог лишь пробормотать, запинаясь:
— Сожалею, но это дело величайшей важности.
Маркиз поднялся с места:
— Ну, тогда, domini mei56, прошу простить меня, я оставлю вас на минуту. А тем временем, остроумнейший Эразм, прошу вас рассмотреть, что вы имели в виду, говоря о частичном ответе, ибо, как мне кажется, вы намереваетесь кое-что добавить. А я спрошу вас об этом, когда вернусь… Нет, нет, мсье де ла Барр, — продолжал он, обращаясь к Пьеру, который было проворно поднялся и уже пытался украдкой выбраться из беседки, — вы оставайтесь здесь и развлекайте наших гостей.
Де Сюрси, сопровождаемый Блезом, отошел в сторону от беседки на одну из садовых дорожек. Остановившись, он нетерпеливо произнес:
