— Ну?..
Однако при первых же словах доклада его раздражение исчезло. Он резко выдохнул и схватил собеседника за руку:
— Сэр Джон Руссель!.. Клянусь Богом, тебе следовало бы сказать об этом сразу… Ну, и что дальше? Говори же!
Блез рассказал о путанице с именами и о том, что ему удалось извлечь из промаха Русселя.
— Бург-ан-Брес, — повторил маркиз. — Да, именно оттуда посланец императора, де Борен, тайно проник во Францию, когда в июле встречался с Бурбоном в Монбризоне. Этот Шато, о котором упомянул сэр Джон, — его секретарь, Локингэм — капитан на службе императора. Ясно, что на следующей встрече с герцогом они будут представлять Империю, а Руссель — Англию. Все три союзника вместе. Отличный улов для наших сетей! Только бы не опоздать! Тебе следовало без колебаний прервать меня. Я должен немедленно дать указания Ле-Тоннелье.
— Я уже позволил себе вольность сделать это, монсеньор.
Блез описал свой разговор с тайным агентом, в ответ патрон восторженно ударил его по плечу.
— Браво! Ну что за молодец! Ты делаешь успехи, сын мой. Горжусь тобой.
— Что же теперь? — спросил Блез.
Маркиз помедлил.
— Пока мы не получим донесения Ле-Тоннелье, думать не о чем. Без сомнения, тебе придется выехать с рассветом, но эти планы мы можем обсудить попозже. Многое зависит от того, что сообщит нам Ле-Тоннелье.
Он повернулся, чтобы возвратиться в беседку.
— Извините меня, — сказал Блез, — я думаю, мне бы лучше уложить свои седельные сумки да сказать конюху насчет лошадей. В такое время как-то трудно припоминать латинские склонения, не говоря уж о синтаксисе…
— Конечно. — Маркиз взял Блеза под руку. — Но тем не менее я хочу, чтобы ты вернулся вместе со мною и послушал. По двум причинам. Во-первых, потому, что спокойствие — добродетель, а суета — грех. Подождут твои сумки… А во-вторых — и прежде всего — мне хочется, чтобы ты послушал Дезидерия Эразма. Наши ничтожные трепыхания, наши заботы и тревоги забудутся. Они — лишь мелкая рябь на поверхности моря времени. А жизнь и мысли великих людей лежат намного глубже, и они поистине не подвластны времени. Я надеюсь, что смогу подвести его к обсуждению нашей эпохи, ибо из всех ныне живущих он зрит яснее и дальше любого. А мы с тобой за деревьями не видим леса. Разговор поможет тебе какую-то минуту смотреть на мир его глазами… О Господи Боже, это ещё что такое?
Из беседки донеслись звуки бурного веселья. Подойдя ближе, они услышали голос Пьера, который говорил то басом, то фальцетом, явно что-то представляя, его то и дело прерывали взрывы смеха. Блез узнал «Новый и весьма веселый фарс о Пе», в котором Пьер попеременно разыгрывал роли мужа, жены и судьи. Фарс не отличался утонченностью и, естественно, исполнялся не на латыни. Он подошел к лихому финалу, когда маркиз и Блез вернулись в беседку.
Каноник с побагровевшим лицом фыркал от восторга и колотил кулаком по столу. Эразм, вскидывая вверх свой длинный нос, покатывался со смеху.
— А, монсеньор, — приветствовал он де Сюрси на плохом французском, — вы сказали этому молодому человеку, чтобы он нас развлекал, так он этим и занимается — и превыше всяческих похвал! Настоящий оживший Росций!57
Маркиз, улыбаясь, погрозил пальцем Пьеру:
— У вас что, милейший, нет чувства почтения? Не лучше ли использовать время пребывания в обществе этих достойных людей, подобно Христу среди богословов, задавая им вопросы и совершенствуя ум свой, чем оскорблять их слух непристойными и дерзкими стишками? Я в отчаянии от вас!
Пьер изо всех сил изображал раскаяние, но успел подмигнуть Блезу.
Эразм заступился за него:
— А вы никогда не слыхали, господин де Воль, об акробате-неудачнике, ставшем монахом, который так позабавил Пресвятую Деву, кувыркаясь перед её алтарем в некоем аббатстве, что она снизошла с небес и приняла телесный образ, дабы вытереть пот со лба его, когда он устал представлять перед нею? Весьма поучительная легенда… Что касается меня, то юмористов я ценю выше, нежели педантов этого мира. И я благодарю господина де ла Барра — он рассеял мою хандру самым веселым рассказом, какой мне довелось услышать в этом году…
Мудрец пошарил у себя за поясом, вынул длинное гусиное перо и подал Пьеру:
— Вот, искусник-актер, возьми это перо и носи на шляпе — перо Эразма, как его дань смеху.
Пьер, рассыпавшись в благодарностях, тут же лихо воткнул перо в шляпу и поклялся, что не расстанется с ним и за сотню крон. Он был так польщен похвалой великого человека, что даже попытался следить за беседой, которая снова пошла на латыни, и с восхищением прислушивался к словам Эразма.
В речах Эразма Блезу открывался новый мир. За исключением кратких периодов общения с де Сюрси и Анной Руссель, он жил в мире грубой физической силы, примитивных эмоций и желаний, скованном традициями и религиозными устоями, — в мире, где оригинальная мысль настолько блистательно отсутствовала, что никто и не подозревал о возможности её существования. И теперь, когда стлавшийся по земле густой туман немного поднялся, он разглядел проблески иной жизни — свободной, смелой и не стесненной условностями.
— Давайте, — говорил Эразм, — забудем наши личные и мелкие заботы: что ваша светлость — слуга Франции, что у вас, каноник Картелье, голова идет кругом от хождения по канату между Савойей и кантонами, что мне, бедняге, приходится царапать пером, дабы заработать на пропитание. С вашего позволения, поднимемся на ступень выше…
Его улыбка, обращенная ко всем, в том числе и к Блезу с Пьером, была необычайно любезной и подбадривающей.
— Да, мой высокочтимый де Сюрси, вы были правы: я должен ещё кое-что сказать и о Франции, и об Империи. Ибо если бы император Карл был государем намного худшим, а Франциск, христианнейший король, — намного лучшим, я все-таки оставался бы верным приверженцем империи. И вот по какой причине. История в развитии своем переходит, главным образом, от меньшего к большему, все более широко расходящимися кругами. Империя гибнет, но в конце концов появляется империя более великая. Мог ли Кир предвидеть Александра или Александр — Рим? Рим, скажете вы, тоже пал. Но можем ли мы отрицать — отнеситесь с терпением к моим фантазиям, — что когда-нибудь возникнет более могущественное государство, которое охватит весь мир?
— Quid dicis?58 — переспросил Картелье, приставив ладонь чашечкой к уху.
— Это мечта, Эразм, — воскликнул де Сюрси. — Но это прекрасная мечта!
Эразм заговорил более четко, чтобы слышал каноник:
— Не просто мечта, я думаю. Но в любом случае, и по своим убеждениям, и по складу ума, я приемлю такое государство. Ибо в нем я был бы гражданином мира, а не голландцем, не французом, не женевцем… О вы, твердокаменные патриоты той или иной страны, придет ваш черед на некоторое время, вы будете резать друг другу глотки ради разрушения Европы и ради славы ваших знамен. Но поток истории течет против вас, и ваше время минует.
