скотину на ночь на лугу он боялся: здесь могли водиться волки.
Место, где они остановились, действительно было хорошее. Недалеко от избушки поднималась песчаная грива, поросшая стройным сосняком. И Евдоким сразу смекнул, что из него со временем можно будет срубить добротный дом. А по другую сторону Чалыша до самого горизонта расстилалась пойма со своими озерами и старицами, с купами ветел и тальниковыми забоками. Не одному Евдокиму, тысячам таких, как он, хватило бы на ней места и для скота, и для огородов. А на самых высоких гривах можно было бы сеять хлеб. Для полой воды они недоступны.
Евдоким смотрел на пойму и ему не терпелось поскорее бросить в эту землю семена, чтобы потом, затаив дыхание, следить, как наружу пробиваются сначала тоненькие ростки, затем растение крепнет и набирает силу, пока, наконец, не созреет и не принесет человеку плод. В этом и есть главное предназначение природы, думал Евдоким.
Распахал он в пойме клок земли, посадил огород. Но не повезло ему. Капризный бывает временами Чалыш, и тогда никто не может найти на него управу. Пролились в верховьях дожди, вышла река из берегов и затопила Евдокимову пашню, в одночасье угробив труд целой недели. А неделя для сибирского земледельца значит многое.
Долго сидел он на пороге избушки, курил и не чувствовал, как цигарка обжигает пальцы. Мысли были заняты совсем другим. Затем взвалил плуг на плечи и, шатаясь, пошел прямо по затопленному лугу к высокой гриве. Запряг лошадь и, с остервенением налегая на рукоятки, стал пахать.
Тут уж не зальет, подумалось ему. Пахал он до самой темноты, пока лошадь, сгорбленная и обессиленная, не встала у края борозды, понуро свесив голову. На угрозы хозяина, его понукания она только по-собачьи прижимала уши, но с места не двигалась. Евдоким распряг ее и, оставив пастись на гриве, пошел по лугу назад. Домой пришел уставший и неожиданно подобревший. Поел негустой картофельной похлебки, положил ложку на стол и сказал:
— Не печалься, мать, из-за огорода. Река нас ломает, река и кормить будет.
Позади избушки на двух чурбаках лежала перевернутая вверх дном небольшая лодка, тоже, по всей видимости, принадлежавшая жившему здесь когда-то деду-отшельнику. Кто такой был этот отшельник, Евдоким так и не узнал, но лодка оказалась крепкой. Нашел он в избушке и кое-какие рыболовные снасти, главным образом самодельные крючки. Перебрав их и сделав поводки, Евдоким решил поставить на реке переметы.
Пешком обследовав берег Чалыша, он подумал, что лучше всего их поставить за поворотом реки перед песчаной косой. В этом месте течение, натыкаясь на крутой правый берег, поворачивает к косе, и Евдокиму показалось, что здесь и должен быть главный ход рыбы. Установив снасти, он еще раз окинул взглядом косу, и остался доволен. А придя домой, заявил жене:
— Завтра, мать, будет у нас уха.
Утром над Чалышом стоял белый и густой, словно деревенское молоко, туман, пропитавший сыростью не только воздух, но и, казалось, все живое. Евдоким, поеживаясь, вышел из дома. Идти пришлось по высокой, седой от росы траве. Роса сыпалась, как горох, на брюки, на сапоги и от этого становилось еще холоднее.
На берегу Евдоким, не торопясь, скрутил цигарку и сел в лодку. Затем взял весло в руки и, оттолкнувшись им от берега, выплыл на середину реки. Вода сама понесла его за поворот к стрежи, где у песчаной косы стояли переметы. Едва Канунников взял поводок первого в руки, как почувствовал резкие сильные рывки. Его обдало жаром. Он понял, что на крючке сидит крупная рыба. Надо было спокойно и неторопливо выбирать поводок из воды, но, почувствовав реальную близость редкой добычи, Евдоким ощутил дрожь во всем теле и при следующем рывке бечевка выскользнула у него из рук. Он сидел в лодке ничего не соображая и бессмысленно смотрел, как она, натянувшись, словно струна, резко уходит в глубину. Но, осознав, что рыба может сорваться, он тут же подхватил поводок и начал осторожно тянуть его на себя.
Рыба стала метаться. Она бросилась сначала в глубину, затем пошла против течения и, наконец, устав, начала подниматься к поверхности. Крепко держа поводок в руках, Евдоким испытывал и страх, и восторг одновременно. Он весь горел от азарта.
Поняв, что с крючка так просто не уйти, рыба решилась на последний отчаянный бросок. Евдоким вдруг с ужасом увидел, как водная гладь сначала вспучилась, потом из нее показалась широкая серо-коричневая голова и огромная рыбина на какие-то мгновенья вертикально встала над водой. Не удержавшись на хвосте, она с плеском свалилась на бок и, мелькнув белым брюхом, ушла в глубину. Это был осетр.
Если бы Евдоким держал поводок натянутым, тот бы лопнул. Но он отпустил его и, лишь, когда рыбина пошла в глубину, стал притормаживать бечевку, сжимая ее пальцами. Его снова охватила дрожь. Такую огромную рыбу он не видел никогда в жизни. Натянув поводок, Евдоким стал выбирать перемет из воды. На нем сидели два язя и несколько стерлядок, но он, перебросив их в лодку, даже не стал снимать эту, показавшуюся мелочью, добычу с крючков. Она трепыхалась у его ног, однако все внимание Евдокима было занято осетром. Тот метался под водой, таская за собой лодку и стараясь порвать поводок, но снасть у Евдокима была прочной, сделанной собственными руками. Только бы выдержал крючок, молил Бога Евдоким, и при резких рывках понемногу стравливал перемет за борт. Он старался все время держать рыбину внатяг, чтобы она не освободилась от крючка.
Сколько длился этот поединок, Евдоким не мог сказать точно. Ему казалось, что прошло несколько часов прежде, чем он почувствовал, что рыба стала податливее. Она уже не делала резких рывков, хотя и старалась держаться у дна. Наконец, рыба устала настолько, что, когда Евдоким потянул поводок к лодке, послушно подчинилась его воле. Он без особого труда подвел ее к борту, и ему показалось, что осталось лишь взять осетра в руки и положить в лодку. Так он и поступил. Поднимая осетра, не стал брать багор, а подвел ладонь под брюхо, надеясь одним резким рывком перебросить его через борт. Но то ли от прикосновения руки, то ли от чего-то еще, рыба испуганно рванулась в сторону и опять ушла в глубину. Евдоким отдернул руку. Однако острые шипы осетра, словно бритва, уже прошли по ладони. Между большим и указательным пальцами появился глубокий разрез.
В первое мгновение кровь не выступила, да и боли особой он не ощутил. Поэтому снова занялся осетром. Подтащил его
