Во дворе было тихо. Трейс и не думал возвращаться домой. Свет в сарае не горел. На дороге никого не было видно. У Элизабет заныло сердце: ночь, а он один, непонятно где, неизвестно с кем… Ей не хотелось проспать его приход домой — ведь должны они наконец просто посидеть рядом и поговорить, а то в последнее время только ругались, и больше ничего. Вот и сейчас, наверно, он шатается где-нибудь с Керни Фоксом и жалуется ему на стерву-мамашу.
Ему уже шестнадцать; она была старше на год с небольшим, когда забеременела им, и никто тогда не мог сказать ей, что она не знает о жизни всего, что следует знать будущей матери. Может, будь у нее самой мать, все вышло бы по-другому, а Джей Си ничего изменить не мог. Она представляла для него интерес, только когда выигрывала какие-то деньги, участвуя в скачках с барьерами или в родео, или когда, упившись до беспамятства, он путал ее с покойницей Викторией. Конечно, можно утешать себя тем, что для Трейса она лучшая мать, чем был для нее отцом Джей Си, но, наверно, звери и то больше заботятся о своих детенышах, чем ее отец о своей дочери.
На самом деле ей действительно нужно было чем-то занять голову, пока Трейс не вернулся. Надо бы еще раз перечитать отчет для страховой компании о нанесенном редакции материальном ущербе, но он, на беду, в машине, а машина — в сарае, и идти туда среди ночи ей совершенно не светит. Элизабет зябко поежилась при мысли об этом.
Трусиха. Это слово надоедливо звенело в ушах, лезло в мысли. Трусиха. Аарон поставит замки на двери, тут-то ты и станешь пленницей в собственном доме. Элизабет досадливо поморщилась, устыдясь своего малодушия. Что же, так и сидеть каждую ночь, цепенеть от страха, вздрагивать от каждого звука, пугаться телефонных звонков? Да что это за жизнь!
Обойдя кругом козлы с листом фанеры и перекочевавшую к холодильнику кучу старой обуви, Элизабет двинулась к двери во двор. Там было по-прежнему спокойно: ни подозрительных звуков, ни льнущих к стене сарая темных фигур. Дэн еще говорил, что каждый час по дороге будет проезжать патруль… Последнее воодушевило ее настолько, что она осмелилась выйти на крыльцо.
Всего-то и нужно, что пройти через двор к покосившемуся сараю за амбаром, найти бумаги в том кавардаке, что она оставила в машине, и вернуться в дом. Не бог весть какой подвиг. При свете дня она бы и не задумалась, но ночью все кажется страшнее… Правда, Джарвиса убили днем. Должно быть, он чувствовал себя в полной безопасности, не ждал беды. А ему перерезали горло.
Элизабет поскорее, пока не успела испугаться, отогнала от себя эти мысли, спустилась с крыльца и босиком пошла к сараю по заросшему сорняками двору со стаканом молока в руках.
Сарай был ветхий, узкий, ненамного шире ее «Кадиллака», с земляным полом, без окон. По углам громоздились оставленные прежними жильцами горы всякой бесполезной всячины: старые канистры с машинным маслом, жестянки с ржавыми гвоздями, негодные автомобильные запчасти, лысые покрышки. С потолочной балки свисала тусклая лампочка, дававшая света не больше, чем свеча, но и на том спасибо. Элизабет с колотящимся где-то в горле сердцем ощупью пробиралась вдоль стены, нашаривая выключатель. Под ногами что-то шелестело. Она включила свет и повернулась к машине лицом.
Повсюду валялись бумаги. Вчера вечером, уходя из редакции, она сгребла их в кучу и погрузила в «Кадиллак», чтобы за воскресенье хотя бы часть разобрать по папкам. Кто-то уже начал разбирать их. Или искать, только что? Передняя дверца машины была открыта настежь, и на утоптанный пол спускалась белая дорожка из бумаги.
У Элизабет перехватило дыхание. Дом как будто отодвинулся на необозримое расстояние, слезы заволокли глаза. Она бессмысленно смотрела на открытую дверцу. Ну, была бы она сейчас в доме, и что? Замков все равно нет. И соседей, которые могли бы прибежать на крики, тоже.
Но зато в сумке на кухонном столе есть пистолет. Плавно, как в замедленной съемке, она начала поворачивать к выходу, и тут ад обрушился на нее сзади. Мозг воспринимал происходящее урывками, словно в пульсирующих вспышках слепящего света. Закутанная в черное фигура. Глаза, рот, ничего больше. Бешеные глаза. Черная дыра рта. Он вынырнул из темного угла за капотом «Кадиллака», как призрак, встал у нее за плечом, высоко подняв руку.
У Элизабет вырвался сдавленный вопль. Кто-то наступал на нее, его рука опускалась вниз. Элизабет с криком рванулась вперед, что-то твердое наотмашь ударило ее по плечу, и боль пронзила всю левую руку до самых кончиков пальцев. Стакан с молоком полетел на пол и разбился вдребезги. У Элизабет замелькало в глазах, она оступилась, потеряла равновесие и упала на колени прямо на стекло. В правое колено впился осколок, но в горячке Элизабет почти не почувствовала боли. У нее подгибались ноги, перед глазами плыло, кружилось, будто на гигантской карусели, но сквозь предобморочную дурноту громкий голос словно кричал прямо ей в уши: беги или умрешь! Беги! Беги! Беги!
Она поползла дальше, непослушными пальцами схватилась за машину, чтобы как-то подняться на ноги. Сзади раздалось приглушенное проклятие: преследователь сражался с преградившей ему путь открытой дверцей. Второй его удар обрушился на «Кадиллак». Дверца с грохотом закрылась, но в этот момент Элизабет уже вскочила на ноги и побежала.
От ужаса ее бросало то в жар, то в холод. Ощущение было как в кошмарном сне, когда бежишь, бежишь изо всех сил, но вперед не продвигаешься, и чем больше стараешься, тем медленнее двигаются ноги. За шумом крови в ушах до нее доносились глухие удары, собственный испуганный лепет, невнятная ругань преследователя за спиной.
Она задела бак с мусором, и на пол с грохотом посыпались пустые жестянки из-под кока-колы, бутылки, кон-сервые банки. Сзади снова раздались проклятия, топот, но Элизабет не оглянулась посмотреть, упал нападавший или нет. Она выскочила из темного сарая на залитый лунным светом двор и побежала, не думая ни о чем: ни о боли, ни о смерти. Ни о чем, кроме того, чтобы поскорее добраться до дома, до лежащего на столе пистолета.
Крики распороли тишину ночного леса, как кинжал на взмахе — воздух. Серый мерин Дэна вскинул голову, фыркнул и нервно загарцевал на месте. Привстав в стременах, Дэн дал коню шенкеля, тот помчался вперед, напролом через густой подлесок, лавируя между деревьями. Дэн только успевал пригибаться к его шее, чтобы веткой случайно не выбило глаз. Мыслями он был уже там, по другую сторону рощи, с Элизабет, и сердце у него едва не выпрыгивало из груди.
Проклятье, как это он недодумал; надо было приставить к ее дому охрану, кого угодно из помощников, хоть Элстрома, если все остальные заняты. Ей угрожали по телефону, потом разгромили редакцию. Господи, она чуть не стала свидетелем убийства — и он бросил ее одну!. Неважно, что уже сам направлялся к ней, что собирался бодрствовать всю ночь; несколько часов она была совсем одна. А убить человека — дело нескольких минут. Даже секунд.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
